Станция метро и магазин «Гастроном» где пирожные

Меня отец привёз на лето к маме в Москву

Много интересного

Огромный город

Я не помню когда уехал отец

Он никогда не целует меня

Мне пять лет

в 1957 году

в коммунальной квартире Москвы

Мне интересно в квартире

где просторы прихожей сужаются в длинный коридор

В прихожей стоят два больших-больших сундука

В тёмном конце коридора комната,

где живёт серенькая девочка Лена

у неё куклы

Мне хорошо с ней и с моим братишкой Димкой

играть в куклы

Дома у меня нет кукол

отец не любит

Он любит чтобы я читала книжки

Бабушка Лены очень худая и пучок сзади на голове

прядёт на прялке

Вертится колесо

и это так интересно

хочется потрогать пальцем

но это нельзя

У мамы и отчима за одной большой комнатой

одна совсем маленькая

Отчим и мама уходят туда

и плотно прикрыта толстая дверь

И всю ночь

А я сплю на диване в большой комнате

и Димка – в своей кровати

ему три года

И ещё утро

Отчим раскрывает настежь нараспашку

дверь в большую комнату

и сильно подвинув коричневый венский стул

садится

В майке белой с короткими рукавами

она в сеточку

и потому называется сетка.

Его сильные

видно что немного загорелые на пляже в Серебряном Бору

большие руки

Напротив него – стена

Перед ним – длинный общий коридор

в маленькую ширину.

Один ремень большого аккордеона – на большом круглом плече

другой ремешок – на левом или на правом локте

или на запястье?

Не знаю

и сейчас не помню

Я левша и не разбираю такого.

Длинные, немножко грубые пальцы обеих рук

быстро споро нажимают на клавиши и на кнопки

А отчим – чуть голову набок

Он школьный учитель физики

Он играет не совсем в такт

не разжимая улыбающихся губ

наклоняя к своему аккордеону лысую гладкую голову

и взглядывая вдруг бесшабашно

По коридору ходят жильцы

кивают ему, смеются

говорят что-то смешное наверное

Он так сидит, что я вижу его лицо

Я прячусь в уголку за продавленным диваном в комнате

и смотрю…

Мне пять лет, утро,

мама ещё не заплела мне косичку

я растрёпанная

в красном с белыми крапинками платьице

выкроенном из старой маминой юбки.

А отчим играет «Чилиту»

потом русскую танцевальную «Галину»

Потом ещё играет музыку для припевок русских

Толстая женщина с набухшим жестоким лицом

и завивкой на большой голове

притоптывает старыми босоножками

и громко поёт-выкрикивает –

И на юбке кружева

И на кофте кружева

Неужели я не буду

Гармонистова жена!..

Глаза, почти заплывшие, становятся страшными

яростными

А отчим переходит на лезгинку

И женщина замолкает

И лицо её становится простоватым и вдруг светлым,

а глаза – смиренно тоскливыми.

И мужчина в голубой застиранной майке

делает жесты – взмахи руками

и кричит «Асса!»

Наверное это всемирная отзывчивость.

А отчим играет играет…

все мелодии, какие знает

И мой братишка Димка, его сын,

которого он зовёт Митька

чуть грубовато

чтобы скрыть, спрятать свою безоглядную ласковость к нему

подходит и прижимается щекой детской

к его колену в белой летней брючине.

И моя мама, Восточная Красавица,

показывается в дверях общей кухни,

как в кино,

когда широкий белый экран становится ярко-разноцветным

Она в пёстром сатиновом платье

и чёрные волосы – венком

вокруг головы красивой

Она величавая как царица

на персидской картинке

в книжке сказок

И с ходу оборвав кадриль –

До свиданья бабка

До свиданья любка

До свиданья ты моя

Сизая голубка –

он начинает играть «Бас, кызым…»

И глаза строгой Восточной Красавицы начинают улыбаться

А он играет играет

а я смотрю

И мне кажется, что я впервые вижу счастливого человека

И это русский человек.

...Мы все читали по очереди свои стихи

Ты подошёл ко мне и сказал:

- Я никогда не слышал таких стихов

и не читал ни в каких книгах

И посмотрел внимательно

и с таким тихим восхищением

И тогда я сразу стала счастливой

потому что

Ты был такой высокий

в чёрной короткой куртке с большими застёжками

как латунь или тусклое серебро

длинные ноги в таких узких вельветовых бордовых штанах

Пурпуан эта куртка называлась в пятнадцатом веке

а штаны – брáки

и шляпа с высокой тульей

когда коричневые прямые волосы гривкой слабой

к плечам

И ты двигался быстро и легко

и чуть подаваясь вперёд

легко

Ты вернулся на своё место

и больше не смотрел на всех так чтобы их не обидеть

Маска возбуждения и доброжелательности упала легко

на твои худые колени

и потом на половицу

И ты посмотрел невольно своим взглядом глазури глаз

невольно

устало

и ненарочно высокомерно

естественно горделиво

глубоко

устало,

как будто усталость накопилась за тысячу столетий

правления разными странами

«Господин...» - тихо проговорила Маша мне

прошептала

И тогда я подумала: «Вот!

Мой европеец...»

потому что я где-то тебя читала

и видела на картинах

Это были сильные скулы

владетельного древнего пруса

сурового причудливого правителя

своего поместья

колючий маленький подбородок

уши без мочек

продолговатость лица

ровный и немножко длинный нос

глазурь серые глаза

Сколько поколений...

Ты посмотрел на меня

Я сразу стала счастливой

Сразу

Всё наполнилось счастьем

На Масленицу устроен был кулиг

на санях по широким полям от усадьбы к усадьбе

с шумом, гиканьем, выстрелами в воздух, звонким пением

И торжественно шли в полонезе топали сапогами

краковяк сменялся обереком

Ты выступал в танцах кидал кверху длинные ноги

смеялся улыбался странно иронически

бросал пояс, стаскивал жупан восклицал «Простите!»

оставался в одной рубахе и шароварах

пил чарку за чаркой

Днём санный поезд вновь куда-то мчался

вновь ты держался крепко в седле и гнал коня

И на ярмарке в шуме и толчее ты купил мне сырсаковый шёлковый слуцкий пояс

и зеркальце с крышкой, украшенной жемчужинами

Ты спросил:

- Правда ли, что еврейский Мессия примчится на белом коне в грозу?

- На белом осле! – сказала я

и стала смеяться

потому что я знала, что тебе хорошо

когда я смеюсь!..

А намеренье обвенчаться было забыто в Сен-Дени

мы преступили законы

всех вероучений

и стали супругами, нимало над тем не задумавшись

И в Париже мы наняли меблированное помещение на улице

которая не помню как называется

И тебе шёл какой-то год

и мне тоже

и пленительность твоя превосходила всякое описание

столь изящен ты был, столь нежен и привлекателен

Весь облик твой мне виделся волшебным

Я читала

я читала судьбу свою в твоих прекрасных очах

В тебе нашла я своего Бога

...холодные лестницы, свечи на столах в гостиных,

распахнутые двустворчатые двери

сквозняки

Я читала

я читала судьбу свою в твоих прекрасных очах

...играли в фараон и в бириби...

В ярких комнатах я то находила тебя, то вновь теряла

протягивала руки не глядя

и меня кружили в фарандоле

Но более всего я любила танцевать романеску и ригодон...

В театре давали «Олимпиаду» Мысливечека

Кастрат Маркези в немыслимом костюме,

разукрашенном перьями и золотым кружевом,

выводил удивительным голосом «Se Cerca, se Dice...»

В ложах пили лимонад и вдруг замирали при звуках излюбленной арии

Я сидела в ложе, где на стенах были канделябры,

и мебель, как в гостиной знатной дамы

Я испытывала робость и ужас

Я сидела с улыбкой на лице и с большим веером в руке

Я была очень красива

и это было так хорошо!

А ты говорил, что тебе всё равно,

и что ты меня любишь...

Множество дворцовых поколений терпеливо создавали твоё лицо и тело

Это начинали таинственные правители прусов и длинноволосые Меровинги

Это продлевали короли Польши из маленькой книжечки-альбома

спрятанной твоим покойным отцом

в кухонном шкафу московской окраины Бирюлёво-Восточное

К этому причастны были аристократические купцы Неаполя

И в безрессорных каретах спешили в это великое делание тебя –

пролетая портретами из атласных карточных колод

твои королевские властительные предки -

с прописных букв -

Сильные, Справедливые, Старые, Белые, Плясоногие и Тонконогие

Валуа, Батори и Анжу

Браницкие, Радзивиллы, Лещинские, Потоцкие

графы Геннегау и бароны Роганы

Илона Зриньи

и прочие

И последними слетают с верхней полки фотографиями конца

девятнадцатого века

пан Владислав – вислые усы

и его пани Ядвига

вскинувшая гордо голову -

роман Марии Домбровской «Ночи и дни»...

И это называют одни породой, а другие - вырождением...

И внезапно - с внезапной и всегда удивительной закономерностью -

произошел истории разлом

И покинув навсегда крепостные избы

вступили рука об руку в эту среду королей, князей и прочих

Ксения Федоровна Позднякова и Михал Егорыч Гаврилин

Это произошло случилось в четверг

после омывающего дождя революций

они вошли

и в них уже не было следов холопства и подневольного труда ...

Мой европеец, мой истинно русский человек...

Ты ведь танцевал, как твои предки -

много поколений худощавых мужчин

плясавших на паркетах дворцовых больших комнат

Твои ноги сами танцевали в италийских польских прыжках

А у меня на самом деле танцевали только руки

изгибаясь и щёлкая пальцами,

потому что много моих поколений толстых восточных азиатских женщин

так танцевали

в долгополых платьях

медленными мелкими шажками

изгибаясь руками в просторных красно-узорных рукавах

Твоими предками переполнялись Краковская энциклопедия и Larousse

А тебе было все равно

Ты шёл по окраине огромного города Евразии и играл на продольной флейте

Настоящий, истинный русский человек

Левша Лескова

правнук всех крепостных

одарённый щедро европейской Фортуной

Какое наслаждение - схватив в большую охапку всё - все её дары, все свои таланты -

бросить в снег и раскидать на ветер

А на нашу свадьбу ты подарил мне три больших шалевых платка на плечи

пёстрый - на каждодневие

чёрный – на горе

и белый, как жемчуг, - для счастья

которое было

каждую ночь и каждое утро

янтарные бусы - ожерелье

маленькая чашечка кофе из твоей руки

тёплой, чуть шершавой ладони художника

Я никогда не думала, что ведь и ты можешь сделаться старым,

как я

И не думала не думала никогда

потому что

не может старым сделаться

мальчик на картине Пинтуриккио

на той, где тебе десять лет,

И не могут вдруг состариться

все Христы длинноногие

изнурённо-красивые

от четырнадцатого до шестнадцатого века -

триста лет

И не может молящийся юноша Рогира ван дер Вейдена

И не может изображение длинноволосого менестреля,

играющего на лютне в парижской кладбищенской часовне

на фреске, которая называется

Пляска смерти -

одиннадцатый век

И не может!

И все изображения, где есть, где нарисован ты,

не могут.

И ты не можешь.

Я лежала на больших носилках в тоске и как будто умирала

Ты бежал по коридору больницы, бросился и целовал мое лицо

Я схватила твою руку и говорила: «Не уходи... Не уходи...»

По лестнице — вверх.

И глядится совсем одинокой и хрупкой.

Глаза под очками запали —

какие, уже не поймёшь,

и на чёлке — как пыль — седина.

Худое всё тело под кофточкой, ноги худые под юбкой.

Лицо усталое, грустное очень...

Ещё потому что ребёнок...

Ребёнка несёт в напряжённых руках,

и пряма напряжённо спина...

Она его держит,

а лестница — дальше и дальше.

Он маленький, и на отца своего, и на солнце похож.

Но пусть примирение, пусть с этой болью,

но только без фальши,

Без этой неумной, тоскливой и мелочной правды,

которая хуже, чем самая худшая ложь...

В квартире огромной доходного бывшего дома

так много больших странных комнат.

По лестнице медленный,

как безнадёжность,

как та неизбежность,

подъём.

Всегда было плохо,

но как-то никто уже больше не помнит.

И пахнет противной от общности кухней и мокрым бельём...

Но в комнате пахнет ребёнком —

как мёд —

беспокойно и сладко.

Сейчас вот вернутся —

и маленьких детских ладоней

по стенке

заслышится снова

неровный доверчивый стук.

Сейчас вот вернутся, поднимутся —

и снова всё будет живое —

обои зелёные старые,

матрас, простыня и кроватка,

И мраморный грязный камин,

который не топится,

и старинный большой деревянный сундук...

Всё скоро,

но только пока —

широкая лестница —

сбитые впадины тёмных ступеней.

И тёмная сумка с молочной бутылкой свисает с изгиба усталой руки;

И слабо качаясь, касается косточек —

в тёмных чулках нитяных под подолом коленей...

У мальчика волосы тёмные, глаза тёмные,

личико детское, светлое...

И мимо —

высокие тёмные двери,

широкие потолки...

И мимо...

Её лицо

с этой увядшей до времени кожей,

и жилками на висках,

и глазами в морщинках...

И тихо зачем-то в подъезде — ни звука...

Одни только — тихо — шаги...

И странно —

как будто не эта вот старая тёмная дверь поднялась впереди,

А боль вознесения вверх

и такая разлука,

Что сына невольно сейчас прижимает к груди...

А там, высоко-высоко,

неба не видно,

а только —

какие-то балки,

наверно, чердачные своды...

Мальчик маленький —

свесилась ножка одна —

крохотный детский ботинок —

чешуйка пластмассы на тёмном шнурке...

Но в этот один только миг

совсем примиряются розные мира народы;

Как мать, наклонившая голову,

и ребёнок, припавший щекой к материнской щеке.

Жизнь затмевается,

становится тюрьмой;

Всё в этой жизни станет мелкой кутерьмой.

Всё кончилось.

И больше нет для нас пути.

Андрей Иванович не возвращается домой.

Сначала круглолицый мальчик был.

Но он ушёл однажды,

он уплыл.

На пароходе по реке уплыл.

И больше нет его совсем,

а был.

Потом он молодой красивый был.

Красивый был, светловолосый был -

мы приговариваем со слезами.

Он был красивый, пестроглазый был,

с такими серыми и пёстрыми глазами.

Такой красивый был,

такой любимый был!

Андрей Иванович не возвращается домой.

Все трудные задачки по геометрии Андрей Иванович решал,

Андрей Иванович "Трёх мушкетеров" прочитал.

И вот некому задачки решать,

некому книжки читать.

Андрей Иванович не возвращается домой.

Повестка Андрею Ивановичу пришла,

повестка мальчику уже пришла.

Его забрали в армию,

отчислили его из института.

Андрей Иванович не возвращается домой.

Так долго Андрей Иванович в армии служил,

так долго в самой разной армии служил.

Так долго, далеко, всегда пешком ходил.

Пешком ходил и разное оружие носил.

Он в самой разной армии служил,

оружие носил.

И вот теперь Андрей Иванович не возвращается домой.

Уже прошла столетняя война,

и семилетняя прошла война,

и пятилетняя закончилась война;

уже прошла трёхлетняя война.

И началась ещё одна война.

Андрей Иванович не возвращается домой.

Уже вся артиллерия прошла,

уже бомбардировка вся прошла,

вся дикая дивизия прошла.

Андрей Иванович не возвращается домой.

Уже монгольские войска прошли

и чёрные знамёна пронесли.

Уже все русские войска прошли.

Прошли полки

и пронесли штыки.

Андрей Иванович не возвращается домой.

Военные проплыли корабли,

по рекам все проплыли корабли.

Шли впереди

норманнские ладьи.

И танки по дорогам шли

в пыли.

Андрей Иванович не возвращается домой.

Уже строительный открыли институт,

и железнодорожный институт;

ещё какой-нибудь открыли институт.

Хотят его зачислить снова в институт;

всё объясняют,

извиняются,

стипендию дают.

Но нет,

Андрей Иванович не возвращается домой.

Мы ждём его,

уже проходит целый год.

Уже давно закончился поход.

Все возвращаются,

приходят понемногу.

Где мой родной,

мой золотой,

любимый мой?

Мы так стоим и смотрим на дорогу.

Андрей Иванович не возвращается домой.

И целый день мы ждём,

и целый месяц ждём.

Два года ждём,

и много лет мы ждём.

И без платков -

под снегом и дождём,

и без пальто -

под снегом и дождём,

и без плащей -

под снегом и дождём.

Всё время ждём,

его всё время ждём,

И каждый день выходим на дорогу.

Где мой родной,

мой золотой,

любимый мой?

Все возвращаются,

приходят понемногу.

Андрей Иванович не возвращается домой.

Мы ждём,

всё время ждём.

Мы думаем:

когда же он придёт?

Мы думаем:

когда же он придёт?

И мы не знаем, почему он не идёт.

И мы не знаем, почему он не приходит.

Мы ждём,

всё время ждём.

Мы думаем:

вот-вот произойдёт,

вот что-нибудь вот-вот произойдёт.

Но нет и нет,

оно не происходит.

Андрей Иванович не возвращается домой.

Мы ждём и ждём,

его всё время ждём.

Надежды никакой не остаётся.

Но всё равно мы ждём

под снегом и дождём.

И наконец-то страшный голос раздаётся

и говорит:

"Не надо больше ждать,

любимый не вернётся.

Всё кончилось.

Не надо больше ждать.

Любимый не вернётся,

не вернётся."

Андрей Иванович не возвращается домой.

А этот голос дальше говорит:

"Он все свои походы отходил.

Он обессилел, у него не стало больше сил,

всех сил не стало,

ни в душе, ни в теле.

Но разве вы не этого хотели?

Ведь он ругался грубо,

пьяным тоже он бывал.

Он всех захватывал и убивал.

Но как-то незаметно слабым стал,

и сам теперь нуждается в защите.

Идите, если хочется,

ищите.

А лучше не ищите

и не ждите зря.

Всё кончилось.

Любимый не вернётся.

Надежды никакой не остаётся.

Летите,

улетайте за моря."

Андрей Иванович не возвращается домой.

Но мы,

мы говорим, кричим в ответ:

"Неправда!

Всё неправда.

Он хороший,

добрый,

очень умный был.

Совсем не пил,

Марину Марковну не бил.

Он замкнутый, застенчивый, самолюбивый был.

Талантливый,

такой способный был.

Он всё умел,

ведь он механик был.

Он книжку написал.

Косилку изобрёл,

чтобы траву косить.

И на коленке целый фотоаппарат собрал.

И всё чинил.

А сам такой,

не очень был высок,

и был худой.

И скулы выдавались,

брови нависали, чуть кустились над глазами.

И о голосе моём сказал,

я это помню,

"голосок".

И вот ещё сказал:

"...вам будет душу греть..."

И вот ещё сказал:

"...я сделаю с любовью..."

Не так уж много доброго мне говорят,

и потому его слова я помню.

Это будет всё в моей душе гореть, гореть.

От самой страшной боли не погаснет,

не прольётся с кровью.

Зачем, зачем Андрей Иванович не возвращается домой?

Зачем не возвращается?

Как солнышко он был,

всё освещал.

Он ясный был,

всё озарял;

и всех, кого любил, он защищал.

И вот он весь в моей душе неопалимый.

Был добрый, ласковый,

"родная" говорил.

Любимый был!

Он и сейчас любимый.

Обидит, скажет плохо -

всё равно любимый.

Зачем, зачем Андрей Иванович не возвращается домой?"

Тогда опять нам этот голос говорит:

"Но всё равно он больше не придёт.

Он больше не придёт,

теперь он на крутой горе растёт.

Теперь он на большой горе растёт,

он больше не придёт.

Теперь он стал высокий,

он стоит прямой всё лето, осень, зиму и весну.

Теперь он превратился в дерево, в сосну,

в большие ветки превратились руки.

Андрей Иванович больше не придёт.

И это называется в природе и в науке:

круговорот."

А мы тогда подумали смиренно:

"Что нам делать,

пусть хотя бы так.

Наверное, там под корой древесною стучит сердечко.

Там птицы разные поют на ветках.

Там к нему летят на лёгких крылышках полезные хорошие

древесные жучки.

Там, высоко, где зелень вся густая,

мы увидим, различим его лучистые глаза,

его зрачки.

Вокруг зрачка - такое золотистое колечко."

Все мысли прервались.

Андрей Иванович не возвращается домой.

Пойдём искать его,

пойдём, моя подруга.

Ты теперь моя подруга.

В тоскливом сердце замкнутого круга -

ты моя подруга.

Андрей Иванович не возвращается домой.

Тогда надели мы железные чулки,

железные надели башмаки.

Так собрались.

И взяли мы из всех вещей ненужных, бесполезных

один мешок с трагической судьбой,

одну тоску для нас двоих.

И каждая из нас взяла с собой

шесть пар ботинок запасных железных.

И мы с Мариной Марковной вдвоём пошли.

На гору на высокую пошли.

Мы перестали обижаться друг на дружку

и пошли.

Оставили обиды и пошли.

Ведь всё равно Андрей Иванович не возвращается домой.

Нет,

вы не знаете, как всё бывает,

нет!

Семь пар железных туфель мы сносили.

Пошли на солнечный, на лунный свет.

Прошли сто лет,

и много сотен лет,

и тысячу прошли, наверно, лет.

Всех спрашивали с плачем,

всех просили.

Андрей Иванович не возвращается домой.

И нам сказали, не вернётся никогда.

И нам сказали, не вернётся никогда.

И нам сказали, не вернётся никогда.

Андрей Иванович не возвращается домой.

Сказали,

нет нигде такой горы,

а есть беда.

И дерева такого нет нигде,

а есть нужда.

И существует смерть!

И никогда

любимый не вернётся,

не вернётся.

Андрей Иванович не возвращается домой.

Сказали,

есть беда,

и есть нужда.

И существует смерть.

И больно - ноги.

Сказали,

не вернётся никогда.

Идти, идти -

и умереть в дороге.

Андрей Иванович не возвращается домой.

Не возвращается.

Но разве мало было нам заботы неизбывной,

чтобы хлеб

и чтобы этот самый кров над головой?

За что,

зачем ещё душе терпеть такие муки?

Идти, идти -

и больше никогда не встретиться с тобой?

Идти, идти -

и умереть в разлуке?

Андрей Иванович не возвращается домой.

Не возвращается.

Нет,

пусть никто о нём не говорит!

Нет, пусть никто о нём не говорит.

Когда о нём хоть кто-то говорит,

чужой

случайно

что-то говорит -

на кровь, на сухожилия -

горсть соли.

Так больно, страшно,

сердце так болит.

Так больно, больно,

так душа болит.

Идти, идти -

и умереть от боли.

Андрей Иванович не возвращается домой.

И мы с Мариной Марковной вдвоём пошли.

Куда - не знали -

наугад пошли.

На гору на высокую пошли.

Но где искать её -

совсем не знали.

Мы просто по дороге шли и шли;

чтоб не было так больно,

шли и шли.

Куда -

не знали сами -

шли и шли.

Ведь всё равно Андрей Иванович не возвращается домой.

И мы на гору на высокую пришли.

К подножию горы высокой мы пришли.

И мы пришли

и встали у подножия горы.

А на горе Андрей Иванович стоит.

Он там растёт,

всей кроною шумит.

Он, превращённый в дерево,

стоит.

Стоит он с незапамятных времён.

Забыл,

не помнит всех своих имён.

Порубленный мечом,

пробитый пулей.

Душа его мертва -

не ожила.

Вокруг него летит одна пчела.

И на плече его -

дуплянка-улей.

Одна пчела летит вокруг него,

а он не видит и не слышит ничего.

И никогда не возвратится он домой.

И мы с Мариной Марковной идём,

мы поднимаемся,

мы вверх идём.

Мы задыхаемся,

идём быстрей.

Верхушка дерева дрожит,

колышется,

как будто дышит.

Мы задыхаемся,

кричим:

- Андрей!

Но нет, напрасно мы кричим ему:

- Андрей!

Зовём:

- Андрей! -

он всё равно не слышит.

И никогда не возвратится он домой.

Навеки в землю тёмную зарыт.

Сказали нам,

убит,

убит,

убит!

Гроб для него поставлен,

дом без окон.

Он в том гробу лежит,

в земле закопан.

И дерево огромное растёт,

стоит.

А нам хотят внушить, что это он и есть.

И думают, что вот она для нас,

благая весть,

чтобы тоску отчаянную нашу навсегда умерить.

Но мы ведь женщины!

И мы не верим в это,

мы не можем в это верить.

Одно большое дерево стоит.

А мальчик под землёю крепко спит.

А мальчик под землёю смертно спит.

Он под землёю непробудно спит.

Андрей Иванович не возвращается домой.

Но, Господи, ведь это же не он!

Не говорите нам, что это он.

Не говорите нам, что есть такой закон,

один для превращений всех закон.

Круговорот -

жизнь движется кругами.

Зачем придумали такой закон?

Зачем придумали плохой закон?

Не говорите нам, что это он.

Ведь это дерево,

ведь это же не он.

Он был живой,

с ногами и руками.

О Господи, ведь это же не он!

И мы напрасно шли.

Андрей Иванович травинкой не взойдёт.

Андрей Иванович цветком не прорастёт.

И птицей он в лесу не запоёт.

Всё это ложь и глупости.

А правда вот:

Андрей Иванович больше не придёт,

моя душа его не узнаёт,

и, значит, он не возвращается домой!

Пусть говорят, что он пройдёт по временам,

пройдёт по самым разным именам.

Пусть говорят "круговорот",

а нам

такого утешения не надо!

И неужели это всё,

конец?

На той горе, которая

Венец.

И неужели это всё,

конец?

Андрей Иванович не возвращается домой.

Но можно ведь сначала всё начать!

Мы начинаем плакать и кричать.

Зачем, зачем ты умер?

Будь опять!

Зачем тебя убили?

Будь опять!

Так начинаем плакать и кричать.

Напрасно разве мы прошли весь этот страшный путь?

Опять красивым будь,

опять любимым будь.

Ведь не напрасно мы прошли весь этот страшный путь.

Но нет,

Андрей Иванович не видит и не слышит ничего.

И, значит, мы напрасно долго шли издалека.

Мы плачем горько,

наших слёз течёт река.

Мы плачем горестно.

Мы время не вернём и не догоним.

Мы плачем горько,

наших слёз течет река.

Мы понапрасну долго шли издалека.

Всё кончилось.

И мы в реке утонем.

Андрей Иванович не возвращается домой.

А слёзы, как река, текут.

И вдруг течёт вода,

плывёт весна,

и под водой скрывается сосна.

Вода течёт,

течёт,

и прибывает.

Всё потому, что начинается весна.

И под водой скрывается сосна.

И из воды ребёнок выплывает.

Мой маленький, родной,

любимый мой,

пойдём домой,

пойдём со мной домой!

И плачем неизбывными счастливыми слезами.

Он круглолицый, маленький такой;

глядит,

нахмурился;

а вырастет большой,

с такими серыми и пёстрыми глазами.

Он маленький, а вырастет большой;

с ногами и руками,

и с душой.

Он маленький, а вырастет большой.

А мы с Мариной Марковной вдвоём идём.

По очереди на руках его несём.

Тропинки солнечные выбираем.

Закутываем и на солнышке несём,

и чистым полотенцем вытираем.

И вот уже мы все с горы идём.

И он идёт,

и мы его ведём.

Иди, мой золотой,

любимый мой.

Всё кувырком,

и мы остались босиком.

Но это ничего.

Андрей Иванович возвращается домой.

Ты куришь сигарету возле каменных ступеней,

по которым спускаются в метро

А я смотрю на тебя

на твоё узкое лицо

на маленькую башню твоей коротко стриженной темноволосой головы

Голова – это баш – восточное

Баш – голова – это наш Восток,

мой и твой.

Мои чувства матери летят бесстрашным неостановимым ураганом

Никто не видит

Никто не догадается

Всё сметают мои чувства

Люди сходят с ума

Смерть летит

Никто не догадается, не узнает, что всё это

потому что ты – мой сын

всё это из-за юноши в зелёной футболке, в узких коричневых брюках и в красных ботинках.

Это архаические чувства, я знаю.

Эти мои чувства, чтобы тебя защитить от всего на свете.

Всё на свете вдруг начинает тебе грозить

И мои драконовые чувства летят в нападении,

потому что я люблю тебя так страшно

Я невольно запрокидываю голову,

Чтобы видеть твоё серьёзное лицо

Я смотрю на тебя

Ты высокий и тонкий

вытянутость худобы длинноногого подростка

и сильные мужские мышцы плечей.

Может быть когда-нибудь и ты захочешь иметь детей.

Ты морщишь лоб

Между аккуратными бровями сказочно возникает едва

тёмная полоска неведомого тебе, но тихо живущего в тебе

Востока…

Видно, как хороши ресницы.

Ты бросаешь сигарету.

Я люблю тебя так странно

Всё успокаивается

лето замирает

люди приходят в себя

смерть улетает в неведомое пространство

Мы стоим у входа в метро

Я приподымаюсь

ты немного наклоняешься

Я целую тебя в щеку

Ты улыбаешься

Ты спускаешься по лестнице в метро, махнув мне рукой

Я замахала в ответ

Я люблю тебя так странно

так больно мне

так мне хорошо

как никогда не было!