Тошно и омерзительно видеть

и знать с изнанки, что происходит

с тем, что было розовым, гладким, грудным, молочным,

с тем, что купалось во внутренних водах,

водах живых, маминых, околоплодных.

Повырастало у этого чёрт знает что такое:

и хвосты, и рога, и копыта, и ямы, и горки, и частоколы,

теперь это нужно мыть, подстригать, приводить в порядок,

и как это всё изнурительно и неприятно.

Было оно молоком, а потом станет ядом,

было румяным и гладким, а станет – в ужасных пятнах.

Нужно это таскать по поликлиникам, давать лекарства,

сдерживать, обучать, приучать к обществу и государству,

и ненавидеть это, за то, что ему больно,

за то, что оно слабое, глупое, слепое,

и ненавидеть его до конца, долго-долго,

и жалеть, и лелеять, и всюду таскать с собою.

Всюду таскать и представлять собою.

Одна лишь надежда, что как-нибудь встречу кого-то

смеющегося, румяного, танцующего на водах,

он перстом кривым, жёлтым меня, словно жалом, уколет,

и не будет после того ни болезни, ни боли.

И я снова стану розовой, гладкой, голой,

отвалятся все хвосты и рога, затянутся ямы, выпадут частоколы,

и я стану грудной, совершенной, шарообразной, бесполой.

Старое радио, альбомные вырезки,

стихотворения из Юности

Что говорят по старому радио,

что шуршит в старых альбомах

Какой валидол в театральных сумочках

туфельки – ретро – пятидесятые

Что говорят по старому радио

О любви, товарищ, и смерти

Что говорят по старому радио

Война, товарищ, война, товарищ.

За три дня до Победы умереть под Берлином

нечаянно застреленным своим же часовым.

А ты радуешься, яблонька? – радуюсь.

Весна, товарищ, весна, товарищ.

Будет земля пуховой периной

всем мёртвым и всем живым.

Фронтовые записки читают, товарищ

о твоей любви читают, товарищ.

А моя любовь, а где моя любовь,

её черти унесли, фраера украли,

молодые юнкера в карты проиграли.

А у их младой пушок нежный над губой.

Что говорят по старому радио

Любовь, товарищ, любовь, товарищ.

Тракторист приглашает доярку,

Марк Львович Розалию Срулевну.

Мелодичные песни о вечном,

пароходик плывёт по Волге.

Что говорят по старому радио

про землю молодости, товарищ?

Говорят, что она незабвенна,

детства и юности те же пейзажи.

Говорят голосами любимых

Она в цвету, товарищ, она незабвенна

Что говорят по старому радио

для пожилых одиноких женщин

Пускают старые нежные песни

говорят, любовь придёт нежданно

по тропе негаданной, любой.

Шестьдесят лет идёт и до сих пор идёт

в просторах старого радио

Что говорят по старому радио

Конец Кали-Юги, товарищ,

металлы устали, товарищ,

и не хотят отдавать мне своё сердце.

Травки мои клятые меня не лечат.

Всё вернётся, товарищ, всё сбудется.

Старое радио, немое кино,

изменения дамской моды.

Что говорят по старому радио

Старые шлягеры, ретро, джаз.

Оккупированная Варшава,

куклы из Кракова, куклы из Вильно,

тревожные сны старой Европы

о ненависти, товарищ, о молодости

брошенные дачки и участки

в заячьей капустке.

о, кто-там-смотрит-сквозь-ветки

в тюлевые занавески?

где в ставни стучится голодная навь,

замшелые камни, витые корни,

коринка цветёт, и собой, застонав,

хищная птица детёнышей кормит.

забытые вещи хранят поцелуи

рук животворящих на патине пыли

про то, как любили и как обманули,

про то, как хранили, а после забыли.

заветную сказку вещей отсыревших

впитали вагонка, времянки, сараи.

ребёнок, который построил скворечник,

глухим стариком умирает.

здесь – сумрак и свет, паутина и полдень,

патина, память, нечисть,

здесь, возвращаясь, поруку исполнит

моя соловьиная вечность.

новые дети играют в саду,

новые кости лежат на траве.

в чёрный черничник с корзинкой уйду,

счастье белое в ней унося,

как личинку свою муравей.

дитя смотрит в окно

на налёт бронированной саранчи

из кладезя бездны, как дым из большой печи, —

солнца затмение, воздуха горе.

перед престолом стеклянное море.

распускаются голубые медузы в амфитеатрах на дне океана,

поющие водоросли, люминесцентные джунгли.

Белый, с ногами, подобными халколивану,

раскалёнными, словно угли,

голосом трубным

что Он сказал Иоанну?

дождевые леса, рыдающие лианы.

на престоле Сидящий подобен яспису и сардису,

радуга над престолом подобна смарагду.

гиацинтовая броня садистов –

две тьмы тем и четыре Ангела при Евфрате.

на берегах великой реки тростник и папирус.

звездопад, звездопад,

хвост дракона, залпы военных

превращаются в волосы нимфы, рождённой из пены,

Анадиомены, наряженной в солнце Елены,

в каждом венчике цветка —

дюймовочка в танце с эльфом,

в каждом шарике кислорода —

сильфида танцует с сильфом,

в каждом шарике крови —

код ДНК, Солнце Вселенной,

атомная война, восстание ангелов, смертельный вирус.

дитя смотрит в окно на пепелище мира,

в травах кислотных ржавеют разбитые танки,

гробницы в грибнице, мраморные руины,

марсианские мхи, акселераты-поганки.

бьёт копытом огненный конь с образиной львиной.

сирена воздушной тревоги.

о чём — гласом, как шум вод многих,

к рабу Своему Иоанну Тот, в Чьей деснице семь звёзд,

из Чьих уст выходил обоюдоострый меч —

начинал речь

Тот, Чьи халколивану подобны ноги?

дитя смотрит на полуразрушенную колонну,

две маслины в засухе и кровавой воде,

язвы конного войска,

и ни убийств своих, ни чародейств вы уже не исправите.

Опоясан Он поясом золотым, с волосами, как белая вулна.

На руинной колонне: «не бойся» —

Господне граффити.

выпорхнут и упадут в ломкий наст ненастья

мёртвые птицы дождями над бредом талым.

кто вложит в застывшие пальцы прекрасной Насти

цветочек алый?

как роза Тюдора (алая наполовину),

как румянец бездомных – туберкулёз подвалов,

как столовые вина, бурлацкие спины –

цветочек алый.

за гаражами в небо восходят дымом

полчища птиц, воспламенясь напалмом.

– как моё имя? – спрашивает, – как имя?

– Румпельштильцхен.

Вскричал он: ведьма тебе сказала!

1

последний снег

снег-дождь

вот серенькая кашка

лежит-бежит в прожилках серебра

квашня расквашенная, промокашка

и чёрная зеркальная вода

и полужидкая слюда

и таль

и даль, в которую

уходят параллельно провода –

2

в ту даль высокую,

в которой запрозрачнеет

застуженный сиреневый хрусталь

и зазвенит рассеянная таль

и надорвётся алая струна

нечаянная чуть голубизна

материи нежнейшей голубиной

а, может, ситец девушек фабричных

а, может, синяя речная глина

а, может, позлащённая лепнина

чумного солнца на дворцах барочных.

3

а что зима?

она была нема

а март нам возвращает имена:

журчанье, капель стук,

и свет, и звук

и хлюп сапог, и рев котов

и пробуждающийся сок

стволов, и ток

реки, взбрыкнувшей из оков

и семью семь цветов, как семижды семь слов,

зажгутся, лишь пройдёт, как коробейник,

весна красна с ручьями и травой.

и имена взрастут из-под земли:

баранчик, и проломник, и вербейник,

седмичник, млечник, и цвет очный, полевой…

Возьми меня и спрячь куда-нибудь,

как малую, но милую вещицу,

и проглоти, как колобок лисица,

слепи меня и выпеки в печи.

И искусай меня, и искушай, и скушай,

чтоб я на миг расстался сам с собой,

достань из тела, как пушинку, душу,

чтоб был ни чей, не свой, а только твой.

Хочу быть вещью, вещью для утех,

желанной вещью, надобной для всех,

свободой воли не отягощённой,

а не какой-то личностью никчёмной.

А, может, я – картошка или лук,

и из меня тогда ты супчик сваришь.

Хочу быть вещью для утех и мук,

а прежде был тебе хороший друг,

любимый брат и преданный товарищ.

жарко в тот час синели цветы водосбора

сквозь лепестки проливалась вода плясали

сигнальные шашки

прежде засыпал он в далёком доме следя

за лампой ночной у которой работает мать –

шьёт ему душу белую как рубаха

во имя какой любви ты хочешь меня раздеть

чтобы лежать со мной в красном песке оврага

среди лесов

я слышал работу лопат и я знаю что в этих краях

твёрдый песок как камень как дружба

безымянных солдат

прежде просыпался он и выходил в ту дверь

за которой был сад в котором нельзя постареть

и дед его Фёдор пил молодое вино

во имя какой любви ты хочешь со мной разделить

распад этих атомов расщепление звёзд

гибель богов

я слышал работу лопат и я знаю что в этих краях

спят в воздушных могилах невидимые полки

асуры и дэвы спят

и водосбор водит свой хоровод

и как болотные огоньки –

аварийные вспышки

1. не звон колокольный церковки в шушарах,

и будто бы школа наша на кладбище прямо, и мы выходим,

нет, не звон церковный, а

колокольчики по Марии.

2. все мы стоим, как первоклассники, как на линейке,

подтянутые, с цветами, ещё в школьной форме:

Чистякова и Поляков, Солуян, Троцко, —

колокольчики по Марии.

3. отрешённо, по-детски, и собранно, как святые

в час суда, на линейке, стоят полевые цветы и

ты в платочке, чтоб скрыть следы от удушья лежишь, и звенят

колокольчики по Марии.

4. прямо в могилу бабушка несёт ранец,

дёрнул тебя за косу сосед-засранец,

следователь на даче, ушли домой понятые,

колокольчики по Марии.

5. помнишь, Маша, как дважды в неделю ходила ты в музыкалку,

в физкультурном зале прыгала со скакалкой,

первая в классе объявила себя лесбиянкой, и ржали тупые, —

колокольчики по Марии.

6. ты в шерстяных колготках, с косой-селёдкой

сходишь в Аид, пока они хлещут водку,

и въезжает твой муж на новом автомобиле в кладбищенский сад —

колокольчики по Марии.

7. в этом саду средь тетрадей твоих и игрушек

пронумерованные накренились груши

к твоему рту, обрываясь, звенят, золотые

колокольчики по Марии.

8. одна за другой – они исполняют гамму —

бабушка бьётся у гроба, застыла мама,

груша-до, груша-ре, груша-ми, звенят, золотые

колокольчики по Марии.

9. а когда груша-си оборвётся мышиным писком,

прямо в гроб к тебе забежит шушарская крыска,

заколотят крышку, отстучат до, ми, ре, и

колокольчики по Марии.

колокольчики по Марии

по Марии

Марии

[тающий звон колокольчиков]

мидихлорианы в моей крови

на голубиных полях Москвы

как жуки в прожилках травы

на воробьёвых горах Москвы

автомобили как звери в норе

в подземных парковках Москвы

зато протуберанцы любви

испускает подсветка Москвы

на кольцевой спишь ты одна

в наушниках снова Москва

ты совсем не любишь меня

счастливая Честнова Москва

я буду ходить по одной и той же дороге

от дома до станции от станции до магазина

эй, что нового на дороге? и что вечно

останется тем же самым?

вот новые люди идут по дороге а вот знакомые люди

вот алкоголик Букаха под грузовик попавший

вот продавщица постаревшая тётя Валя

я буду смотреть на одни и те же озёра

в лесу на одни и те же деревья

что нового появилось сегодня на закате и на рассвете?

что осталось как было?

знаю эту полянку эту скамейку

этот клочок болота это грибное место

эту развилку

я буду останавливаться у одних и тех же предметов

смотреть подолгу любя и запоминая

я никогда не пресыщусь одним и тем же любимым

буду проснувшись спрашивать каждое утро:

как спалось? что нового и что вечно

останется тем же самым?

пусть отвечает: люблю тебя новой любовью

наяву и во сне, но вечно

остающейся той же самой

я буду ходить по одной и той же дороге

от дома до станции от станции до магазина

эй, что нового на дороге? и что вечно

останется тем же самым?

когда нажимаешь на плюшевую собаку

в год собаки подаренную на новый год

она поёт:

в далёкой чудесной волшебной стране

ты встретишь собаку чудную вдвойне лА-ла-ла ла-лА-ла

ну а здесь

дикие псы пустые недостроенные дома

дерьмо и снег лают собаки бегут за тобой

облезлые шелудивые грязные злые

что там ещё в далёкой чудесной волшебной стране?

там корова говорит «Му» лошадка говорит «Иго-го»

здесь-то они говорят совсем по-друго

но там должно быть и вправду петух поёт «Кукареку»

а куры ему «Ко-ко-ко»

ишь ты как они там все заговорили

а здесь в скороварке индейка или свинья

вот она на столе такая же как ты и я

почему не я или ты на столе у свиньи?

почему детей не едят огромные индюки?

истинное благородство – познакомиться с пудингом

перед тем как начать его есть

вознести благодарность за чистую жертву хищному богу

чтоб сохранить свою честь

как-то согласовать с далекой чудесной волшебной страной

всю эту жесть

потому что мы знаем, что будем однажды жить

в стране

где петух поёт «Кукареку»

там мы ответим за всё

свинье и индюку

и нужно заранее готовить ответ

на своём веку

среди мёртвых животных ходит благая весть

уже близится эта страна

жизнь в чистых смыслах

царство внутри, обетованье Иисуса и Иоанна

в сердце моём механизм с батарейкой

и вот оно всё стучит

отчаянно окаянно

нажми на него

вложи свои руки в раны

там чудная вдвойне собака и как только она молчит

то музыка сразу за нею звучит лА-ла-ла ла-лА-ла

все умирают детьми

особенно старики

старик открывает калитку в заветный розовый сад

детство распахнуто снова

отворено, чтобы в нём умереть

там, на знакомых светлых аллеях

в материнских объятиях

у истока речи и времени, пошедшего вспять

детство ждало его

мяу, гав

игрушки, цветы

головами качают:

долго же тебя не было,

где же ты был, что же ты делал?

- был там, где делать нечего, сам не знаю зачем

было мне скучно и страшно

всё было чужое

остальное забыл

всё исчезло, развеялось дымом

не знаю, что я там делал, к чему это было

но вот я вернулся и больше уже не уйду

внутри детства распахнуты смерти врата

это мамины руки

принимающие детей

бегущих домой по траве

всё смотрю на то, чего нет

то, что спрятано у белки в дупле

то, на чём лежит зимний плед

то, что ночью зарывается в снег

только то и есть, чего нет

тихий дом, дорога к звезде

то, как бабушка дышит во сне

дождь, идущий везде и нигде

и всё то, что считается здесь

будто есть, как закат, рассвет

вовсе не есть, не здесь

только след, только то, чего нет

играют дети на футбольном поле

я – в центре поля

на зелёной искусственной траве

лежу

летает мяч

летает смех

лежу и слышу

глухой голос из груди:

закрой глаза и не смотри на небо

мы все обречены

и эти дети

весёлый и невинный этот визг

я говорю: заткнись

он говорит: смотри

большие жирные уж на тебя садятся мухи

такая бледная и в чёрном здесь, на поле

и солнце припекает как в чаду

на сковородке ты лежишь в аду

свернись скорее в позу эмбриона

на сковородках так они лежат

уйди бродяжничать

начни вонять

умри от холода однажды под забором

проснись в лесу одна под пенье птиц

и сочиняй стихи которые никто

и никогда на свете не прочтёт

всё прочее – лишь лживые картинки

я говорю: ты лжёшь

он говорит: все лгут, и только я тебе не лгу

живи как жаворонок беззаботно

быть может, где-то там на тех полянах

где нет людей, где будешь ты одна

ты встретишь Бога

и увидишь снова бабушку и деда

из-за деревьев вышедших к тебе

найди вход в Рай

будь с мёртвыми и Богом

оставь людей

в их игры не играй

они не для тебя

я говорю: где Рай?

он говорит: ты можешь лечь

в ногах у матери и так лежать до смерти

писал Хайям: у ног её вход в Рай

и сын, когда твои колени обнимает –

поистине находится в Раю

смотри, как тьма сгущается вокруг

и ты испачкалась сама в иноприродном

очистись, уйди в лес и одичай

летает мяч

летает смех

он говорит:

не лги себе, как будто всё в порядке

и что ещё всё будет хорошо

ты не спасёшь и всё это ошибка

и это нужно всё остановить

ты видишь, как оно ползёт, шипит

как комья змей, и разбегается всё дальше

на страшной скорости, и множество растёт,

бессмысленно и неостановимо,

катастрофично, страшно умножаясь

ты видишь сон и множество во сне

ужасное, дурное умноженье

и знаешь в глубине себя сама

должно быть всё приведено к уничтоженью

что можно только так остановить

и я кричу: не надо, я хочу

чтоб было всё бессмертно, спасено

смеялись дети на футбольном поле

чтоб гусеница по листу ползла

и чтобы мир был словно только создан

садились птицы на руки и пели

и ласковые звери подходили

и разрешали бы себя погладить

я плохо сплю

не моюсь

похудела

и не расчёсывала волосы давно

зубы не чистила

не переодевалась

зачем ты говоришь мне это всё?

скажи мне, что всё будет хорошо

дай тоже бегать на футбольном поле

дай мне летать, как мяч, как детский смех

и радоваться маленьким вещам

моё жестокое и злое сердце

кукушкин мëд

а не кровавый опыт

попросят стражи вечности на входе

вот ты пришёл, давай кукушкин мëд

а ты в ответ: вот боль моя и слëзы

ты говоришь:

смотри какой огромный

великий смысл

я притащил с собой

прошедший через все мои невзгоды

сквозь все мои женитьбы и разводы

а эти морщатся и смотрят на него

как будто это лужица блевоты

и за своë: а где кукушкин мëд?

ты говоришь:

кукушка не пчела

не липа, не гречиха, не подсолнух

не падь и не медовая роса

не донник, не душица, не шалфей

не клевер, не люцерна, не терновник

не мята, не черёмуха, не клëн

не чёрный тмин, не сахарный сироп

нет мëда у кукушки, остолопы

вздыхают стражи

говорят: иди

в ту вечность, что живëт в твоей груди

иди

гляди закрытыми глазами

вся вечность есть пустой кукушкин сад

в нëм липы мелколистные блестят

и с них стекает мëд зеленоватый

цветëт гречиха пряно и острО

подсолнухи цветут

цветут каштаны

и всюду падь, медовая роса

и пчëлы опыляют разнотравье

и всюду сок деревьев и смола

и степь, и горы, поле, лес и море

звучит везде:

"ку-ку... ку-ку... ку-ку"

и гнëзда бесконечные кукушек

а сами те кукушки как цветы

на них садятся пчëлы, опыляют

но и кукушки тоже сами пчëлы

садятся на цветы, сосут нектар

везде везде

кукушкин мëд

и ты не знаешь

зачем всë это

где любовь, где смысл

зачем ты умер и зачем ты жил

где воздаяние и где возмездье

над головой кукушкины созвездья

ку-ку

ку-ку

доносится из бездны

ку-ку

ку-ку

и дырочка в боку

человечество смерти —

холодный свет

пахнущие хлоркой

тихие этажи

там вместо лета

стоит скелет

говорит: расскажи

я забыл, как устроена жизнь

у них идеальный порядок

но много догадок

про улиток, личинок

тычинок, поганок

пойдëм со мной, брат,

в мир пылинок или росинок

ляжем под древо, что скоро лопнет,

как облако яблок

чтобы что-то почувствовал, понял

бедный кадаврик

про великую музыку, сотканную из ошибок

человечество смерти —

это огромный паук

с тысячей рук

и ни одной из них лишней

он стучит тук-тук-тук

пустите меня я друг

я везде, я вокруг

но меня вам не видно, не слышно

в человечестве смерти

множеством важных наук

занимаются мозговые

учëные слизни

смотрят оттуда, из смерти

на летний цветущий луг

говорят: ну ну

так вот ты какая —

аномалия жизни