На грядках розовых покров растаял снежный

И заиграл поток, неудержим, но мал,

А я на воздухе спелёнутый лежал

И в ясных небесах увидел образ нежный.

К Тебе, Пречистая, Младенец безмятежный

Прильнул, хотя в Твоих объятьях угрожал

Ему безжалостный укус гвоздиных жал

И крест заоблачный, целебно неизбежный.

Откуда мог я знать, что впереди война

И непроглядный мрак нетопленного дома,

Который в страшные построен времена?

Но мне с тех пор Твоя улыбка так знакома,

Что нищета, болезнь, смертельная истома,

И вечная с Тобой погибель не страшна.

Разучились мы бояться крови,

Потому что мясо на прилавке,

Не в лесу, не в поле и не в небе,

Не в хлеву, где тоже были души.

Но когда под небом ненаглядным

Мы в ботве под бомбами братались,

Словно в яслях, в зарослях дремучих

Прятался со мною поросёнок,

Правнук вепря, - в зелени мясистой

Тело человеческого цвета.

Яшку на верёвочке водил я.

В огороде по своей природе

Поводырь и пастырь – однолетки.

И когда соскальзывал ошейник,

Уши трепыхались поросячьи

В луковом аду, в раю капустном,

Якобы съедобные хоругви.

Год голодный, год бомбоубежищ.

Этот визг до белого каленья,

Чтобы до седьмого поколенья

Откликаться каждой каплей крови.

Похожие на конвоиров,

Деревья стояли вдали.

Траншею в сугробищах вырыв,

Там пленные немцы прошли.

И мы на большой перемене

Увидели через забор,

Как топчут сутулые тени

Строительный щебень и сор.

Стояли мы, глаз не спуская,

С ненаших в сожжённом саду.

Так праведник смотрит из рая

На грешные души в аду.

Осколками ранено поле.

Рассвет к маскировке привык.

Зачем же мы всё-таки в школе

Проходим немецкий язык?

И звонкий мой голос трепещет

Среди подмосковных руин:

Ich weiss nicht, was soll es bedeuten,

Dass ich so traurig bin.

И сразу же вместо ответа

Поверх долговязых лопат

Оттуда со скоростью света

Один – человеческий – взгляд.

Нездешной причастные силе,

Вернулись мы в школу бегом,

Не зная, что мы победили

В сражении первом своём.

Звезда волхвует, ива плачет,

Промчались мимо снегири,

А над берёзами маячит

Иконописный лик зари.

Пусть не дрожат твои ресницы,

Когда минуя снежный луг,

К тебе в окошко постучится

Давным-давно умерший друг.

На спевке и на перекличке

Знакомым под стать голосам

Весь век электрички-сестрички

Кликушествуют по часам.

Бывало, когда рассветало,

Зальются певуньи навзрыд,

Как будто под каждою шпалой

Солдат неизвестный зарыт.

Не с Запада и не с Востока

Слезами слова потекли:

“Раскинулось море широко,

Лишь волны бушуют вдали...”

Мотив опасался погони,

И всё-таки был он таков,

Что слышался в каждом вагоне

Аккомпанемент медяков.

Не Собинов и не Карузо

Взлелеяли нынешний стих.

Моя захолустная муза

Уроки брала не у них.

Поилец, кормилец, добытчик

С дырявою кепкой в руке,

Слепой соловей электричек

Прошёлся по каждой строке.

«Что такое свобода?» – спросили однажды у Кришны;

Бог, немного подумав, ответил:

Я недавно шёл по селенью,

Захваченному врагом.

Полыхали хижины, хрипло ревели

Буйволы в стойлах.

У одной из хижин

Стоял старик со связанными руками.

Внуки и дети его погибли

В пламени. Какой-то солдат

Занёс над седою его головою

Меч. Тут старик увидел,

Что смоковница возле горящего дома

Расцвела. И он улыбнулся.

Говорю вам: этот человек был свободен,

Ибо свободен лишь тот, кто под лезвием смерти

Ещё способен улыбаться

Цветущему дереву, ветру и солнцу.

Угомонились пташки ранние,

Похрапывает гром-кузнец;

Пошёл курить по чёрной рамени

Седобородый бусенец.

Землёю-трубкою попыхивает,

Посасывает дуб-чубук,

По дуплам облака распихивает

И кормит филинов из рук.

Покуривает перебежками,

То тут затянется, то там,

И застывает сыроежками

Дымок с подзолом пополам.

От ветра никуда не денешься;

Перебежав болото вброд

Какой-нибудь пацан безденежный

Грибы наутро соберёт.

И присоседившись к мазурикам,

Лукошко сбагрит кое-как;

И разлетятся деньги дуриком,

Почуяв пиво и табак.

И напоследок алкоголики

Решат, что был мальчишка прав,

Последний рубль на мокром столике

За подосиновик приняв.

Со своей неисправимой пестротою

Всё такая же – хоть вечно колеси –

Русь недаром прозывается Святою:

Ничего не умирает на Руси.

В перелесках прошлогодние тропинки,

За кустами прошлогодний топкий брод;

Восковые волокнистые кувшинки

На озёрах возвещают прошлый год.

А когда рассвет безоблачный и строгий

Разгоняет поздней осенью тоску,

Золотые листья тур золоторогий

Топчет, шествуя с копьём в крутом боку.

Повторяю тебе: для меня ты одна,

Но в тебе, сквозь тебя мне другая видна;

И, счастливый с тобой, скрыть не в силах я, нет,

Что другую любил до тебя много лет.

Избежать я не мог этих вкрадчивых чар;

Нет как нет в ней тепла, только холод и жар;

И на озере, там, где сгущается мгла,

При тебе подплыла и меня позвала

На песчаное дно, на подводный погост…

Слышно будто бы там, как поёт Алконост.

Отвечаю: там тьма, там глухая тюрьма;

Шепчет мне из воды: там твои терема.

Отвечаю: постой! Там покой гробовой.

Снова шепчет мне: там твой престол родовой.

Не забыть мне с тех пор до последнего дня,

Как заплакала ты, посмотрев на меня.

В тишине по ночам у тебя на груди

Я шепчу иногда той другой: погоди!

Долюбить мне теперь дай земную мою!

В ней одной наконец я тебя узнаю!

Кошка сказала коту:

«Наша хозяйка встревожена.

Смотрит она в пустоту,

Ночью и днём насторожена».

Кот отозвался: «Не спорь!

Верит хозяйка пророчествам.

Эту врождённую хворь

Люди зовут одиночеством.

Свой укусить локоток

Наша хозяйка пытается;

Неуловимый моток,

Время вот-вот размотается».

Кошка сказала коту:

«Бодрствуя перед оконницей,

Смотрит она в темноту;

Это зовётся бессонницей».

Кошка сказала коту:

«Всё это домыслы вздорные.

Любит она суету

И принимает снотворные».

Кот возразил: «Всё равно

В этой неприбранной горнице

Плакать одной суждено

Нашей прилежной затворнице.

Ей привечать недосуг

Друга, что к замкнутой тянется

И, навестив её вдруг,

С ней никогда не расстанется».

Ваше имя действительно Марина,

а не Мария? Марина – морская.

Марина Цветаева.

С морскою девой заодно

И я не доучил урока:

«Тоска по родине – давно

Разоблачённая морока».

Средь примелькавшихся утрат,

Увековеченных витийством,

Был твой на Родину возврат

Отсроченным самоубийством.

Твоей подвержен ворожбе,

Таю в глазах я соль морскую,

Не зная, то ли по тебе,

То ли по Родине тоскую.

На северном ветру заранее опальный

Родился человек и крикнул: "Перестань!"

Убийце, а вокруг усиливалась брань,

И вырос без брони сей саженец миндальный.

Он выкорчеван был, в край выслан чужедальный

И в яму выброшен, хоть протянул им длань,

Где горстка буковок – дар, милостыня, дань

Тому, кого зовут "народ многострадальный".

Из ямы выходец, не слишком он тяжёл,

Но прочного прочней – на будущее посох,

Когда теряешься в разрозненных вопросах,

И слышится в ответ жужжанье чутких пчёл,

Которые поют, угадывая в росах

Мёд незаслуженный: а посох-то расцвёл!

Заперты двери. На стук отвечает лишь телефон

Дребезжанием, а не звоном. Звон иссяк,

Потому что нигде никого больше нет.

Воздух, огонь, земля и вода дребезжат.

Осыпается небо,

Осыпаются джунгли Москвы,

Листовое железо,

Мозаика сорока сороков.

Одежда истлела. Теперь остывает плоть.

Остаются скелеты, каркасы и костяки.

Разговорчивый Прометей глядится в бывший огонь.

Каждое слово - ложь перед этою наготой.

Но ещё ничего не кончено,

И не приказано долго жить.

Сам себе выстроив невидимый лабиринт,

Дальнозоркий алхимик пробует пустоту.

Ходит вокруг да около, а в четырёх стенах

Женщина слушает музыку и смотрит во все глаза

Мимо плоти и крови, мимо звёзд и мимо пустот, -

Сами себя творят непрошеные глаза.

Подобье лягушиной трели

В журчанье старых кинолент

Аллитерация капели:

"Интеллигент!", "Интеллигент!"

Хула, затверженная сдуру,

Как тарабарское письмо.

В мозги въедается и в шкуру

Неизгладимое клеймо.

Отчасти дух противоречья.

(Бунтуй, пока не надоест!).

Отчасти слабость человечья.

Не столько поза, сколько жест.

Эротомания окраин.

Подпольный, нищенский разврат.

Дыханьем старческим изваян

Анекдотический Арбат.

Назад нельзя. Вперёд – ни шагу.

Откуда взяться тут судьбе?

Над головой ломают шпагу,

И время сводится к тебе.

Сведённый этой длинной спазмой,

Осознаёшь ты в свой черёд,

Что в человеке верх над плазмой

Душа бессмертная берёт,

Что на твоей могиле всходы

Пробьются, как их ни трави,

И первородный грех свободы

У человечества в крови.

Сугроб осел. Прилипли тучи к небу.

Примешена весна к воде и хлебу.

Живём, календарей не замечая.

Весну завариваем вместо чая.

Перо, чернила, печка, вёдра, веник,

И на сберкнижке вёсны вместо денег.

Мечтатели вздрогнут. Учёные скажут: ошибка.

Искусственных крыльев нельзя заменить на лету.

Движение губ. Незадолго до вздоха улыбка.

Так пробовал каждый во сне целовать пустоту.

Шагнуть не решаясь, быть может, сама бы взлетела,

Однако крыло вместо крыльев – насмешка судьбы.

Отчаянный взмах неустойчиво хрупкого тела,

Предчувствие танца задолго до всякой ходьбы.

И только смертельная рана в недвижном полёте,

Когда близоруких богов оскорбляет хвала;

Живое тепло самодельной трепещущей плоти

При мысли безжалостной: Статуя лучше была.

Нет на свете царицы

краше польской девицы.

Мицкевич - Пушкин

В голубеющей шири, в ледовитой Сибири,

Где размашистых скал очертанья,

Там, где рыцарски пылки даже в гибельной ссылке

Кавалеры, герои Повстанья,

Где терпели невзгоды ради польской свободы

Под покровом снегов и тумана,

У реки многоводной при звезде путеводной

Родилась ясноокая панна.

Родилась для мазурки, чтобы мех чернобурки

Оттенял белоснежные плечи;

Но отца расстреляли, взяли мать и сослали,

И погасли домашние свечи.

В полутёмном бараке, где попойки и драки,

Вместо свеч были слёзы девичьи;

Рядом с чумом эвенка панна спецпоселенка,

Царь-девица в таёжном величье.

Свято Божье угодье, Енисей в половодье

Показаться бы мог океаном;

Движет панною ссыльной дух отеческий сильный,

И велит он ей стать капитаном.

Корабли год за годом по бушующим водам

Капитан в непогоду водила;

В этой жизни опасной оставалась прекрасной,

И в тюрьме красота победила.

Ты судьба моя, доля, не свобода, а воля,

Наш привычный удел - непогода;

Жизни как не бывало, но со мной танцевала

Ясноокая панна Свобода.

В музейной рухляди была забыта лира,

Забыта Библия среди сожжённых книг,

А я себе в мой век не сотворил кумира

И памятник себе поэтому воздвиг.

Готовый предпочесть изгнанью заточенье,

Гонений избежав и не снискав похвал,

Уединение и самоотреченье

Соблазнам вопреки я смолоду избрал.

И не участвовал я в повседневном торге,

Свой голос для других в безвременье храня;

Кретьен, Петрарка, Свифт, Бодлер, Верлен, Георге,

Новалис, Гёльдерлин прошли через меня.

В готических страстях и в ясности романской

В смиренье рыцарском, в дерзанье малых сих

Всемирные крыла культуры христианской -

Призвание моё, мой крест, мой русский стих.

Останется заря над мокрыми лугами,

Где речка сизая, где мой незримый скит,

И церковь дальняя, как звёзды над стогами,

И множество берёз и несколько ракит.

В России жизнь моя - не сон и не обуза,

В России красота целее без прикрас;

Неуловимая целительница Муза,

Воскресни, воскресив меня в последний час!