Иногда бывает просто необходимо, – ну, кровь из носа! –

Срочно освободиться от некоторого внутреннего нафталина.

И тогда возникает музыка, которой воистину нет износа,

И вся эта чёрно-белая, но такая Солнечная долина.

Или вдруг замереть в какой-нибудь мелкой случайной нише.

Зайтись невпопад от любви к никому, от недоосознанного смятенья,

Ощутив себя не во лбу, не в груди, а, допустим, несколько ниже,

В самом центре весьма запутанного, но такого солнечного сплетенья.

Конец января. Начало дня. За окном замерзает ртуть.

Пытаюсь на завтрак в яичницу вбить остатки божьего дара.

За окном посиневшая птица норовит перестричь мой жизненный путь,

Но я предпочёл бы летом, пусть от внезапного, но такого солнечного удара.

То есть, скоро то ли в отстой, то ли в нетях неведомых парусить,

Разбросав кавычки, выйдя за скобки, сменив основную тему.

Но как на это решиться, когда просто некому поручить

Нашу маленькую, но такую Солнечную систему.

В детстве мы этого как-то не замечали,

Того, что росло, паслось, выпадало на картах или из окон,

Птицы имитировали свободу, рыбы мычали,

Женщины смеялись в упор и носили прозрачный кокон.

Необратимый процесс внутреннего ороговенья

Выглядел частным случаем становленья скелета,

Жизнь представлялась непереносимой ни на мгновенье,

И в основном состояла из ожидания лета.

В детстве мы были уверены, что это надолго,

По ночам возникало будущее, и мы к нему привыкали,

Со смертью восторга и ужаса — как болонка

Смотрит на дога. Самозабвение кочета, сомлевшего при Ваккале.

В детстве они нас достали вконец, эти тусклые типы,

Чтобы мы, как они, как один, как все, верили и хотели,

Поедатели пакли, пилильщики гирь, все эти Ксанфы, Ксантиппы,

Они бы нам парили репу впрок, а мы бы на них потели?

И вот я оглох, озверел, опух, приобрёл устойчивый запах,

Судьба просела, настой прокис — в общем, не вышло блица,

Но кто это в зеркале раздвижном всё пляшет на задних лапах,

И что это так бездарно звучит и так безмятежно длится?

Пухов пашет, Пахов пишет,

Сухов чешет кабана,

Сатаневич протирает

Замшей чёрные очки,

Анна Тетеревна ищет

Вечной формулы модель,

Генерал-майор Рыгаев

Разговаривает вслух.

Электричество шагает

Через поле за бугор,

Аппарат быстрее слуха

Возит по небу людей.

Что за дивные картины

Открываются в окно!

Что за искренние чувства

Разволакивают лоб!

Пухов дышит, Пахов пляшет,

Сухов любит молодёжь,

Сатаневич напевает

Из "Аиды" наизусть,

Анна Тетеревна ловит

Магнетический флюид,

Генерал-майор Рыгаев

Разворачивает ум.

Кибернетика проникла

В лебединое яйцо,

Портативный калькулятор

Всё на всё переделил.

Что за мощные идеи

Окрыляют нашу грудь!

Что за чудные мгновенья

Нам дано переварить!

Пухов помер, Пахов помер,

Сухов помер из окна,

Сатаневич канул в Лету

Тридцати пяти годов,

Анна Тетеревна тоже

Перекинулась, хотя

Генерал-майор Рыгаев

Приказал ей долго жить.

Нежных чувств галантерея,

Мыслей гибкий матерьял,

Имя, честь, образованье -

Всё становится ничем.

"Почему такая гадость

Испокон заведена?" -

Думал, глядя на планеты,

Фалалеев молодой.

Когда Мадонна родила младенца,

И муж её, простой еврейский плотник,

Смущённый непонятной благодатью,

Напился в доску, — в Иерусалиме

Поэт придворный, Мордухай Сидонский

Родил стихотворенье. Два рожденья

Произошли почти одновременно

И оба славу миру предрекали,

Но разная была у них судьба.

Приплод косноязыкий Мордухая

Забыли торопливые потомки,

Рождение бедняги Иисуса

Историей и славой обросло.

Когда Колумб Америку открыл,

На родине, в Кастилии жасминной,

Его приятель Педро Аморалес

Открыл канистру граппы. Два открытья

Произошли почти одновременно,

И оба многий шум производили,

Но разная была у них судьба.

Весёлое открытье дона Педро

К утру забыли добрые соседи,

Открытие бродяги Христофора

Историей и славой обросло.

Когда сэр Ньютон, трапезой умаян,

Под яблоней забылся после ленча,

Румяный плод, сорвавшись ненароком,

Весьма прицельно совершил паденье,

И мудрый сэр, почёсывая темя,

Закон о тяготенье произвёл, —

Тогда же, здесь же рядом, в графстве Эссекс,

Но только не под яблоней, — под вишней,

С причётником Вестхэмского прихода

Девица многомясая Мадлена

Паденье совершила... Два паденья

Произошли почти одновременно

И оба по закону тяготенья,

Но разная была у них судьба.

Падение неопытной Мадлены

Других девиц, увы, не вразумило,

А ньютонова яблока паденье

Историей и славой обросло.

Пример Колумба, подвиг Иисуса,

Прозренье проницательного сэра

Меня волнуют так же, как и многих

Ревнивых современников моих.

Так что же я, нисколько не заботясь

О славе моего шального века,

Пложу свои пустые сочиненья,

Весёлые бутыли открываю,

Зажмуриваясь, падаю в объятья,

По солнечной гуляю стороне?

Как Педро, Мордухая и Мадлену,

Меня забудут бодрые потомки,

Едва ли отдавая предпочтенье

Ревнивым современникам моим.

Уже при жизни имя потерявший,

Ещё при жизни славу проигравший,

Я радость жить смеясь, как эстафету,

Передаю, и падаю на землю,

И в безымянный прах перехожу.

С рабочим сундуком наперевес

Художник едет в пригородный лес,

Фехтует кистью до изнеможенья,

Чтоб обозначить посреди холста

Восторг шмеля, волнение листа,

Пичуги неопознанной круженье.

А в это время друг его, поэт,

В утробу влив Клико или Моэт,

Да что уж там — обычную сивуху,

Крутой и неприступный, как скала,

Смахнув издержки жизни со стола,

Устраивает Музам групповуху.

Актёр с утра оттачивает роль,

А вечером — разбойник, шут, король,

Ломая руки, привывая страстно

Он будет подло лгать и зло шутить,

Чтоб публика сумела ощутить,

Что ежели сравнить, то жизнь прекрасна.

А в это время друг его, поэт,

Из шансонета делает сонет,

Из анекдота мастерит балладу,

Затем с невольной пеною у рта,

Он этим даму потчует, и та

Струит в ответ искомую руладу.

Вот пианист. Дела его просты:

Он должен репетировать персты —

Часами дребезжит клавиатура,

Поскольку меломану по душе

Его неповторимое туше,

Отменная его аппликатура.

А в это время друг его, поэт,

Встречает восхитительный рассвет:

В груди просторно, в мыслях поволока;

Он катарсис намедни испытал,

Поскольку до утра навзрыд читал

Себя, а также Бродского и Блока …

Художник в шоке: прохудился холст,

Пленэр потёк, натурщик слишком толст,

А краски между тем подорожали.

У пианиста сломана рука.

Актёр, изображая старика,

Смахнул парик, и все ужасно ржали.

А у поэта вечный бес в ребро.

И вечный бой. И вечное перо

Словесные выводит пируэты.

Он сам себе достаточен. И те,

Кто чтут его в душевной простоте,

Не прочь и сами тронуться. В поэты.

Когда впереди, как на заднем дворе, мусорно и погано,

Темно, как у негра известно где, и душно, как у цыгана

Неважно где. Когда ты созрел ограбить пивной киоск.

Когда в перспективе всё пополам, как задница или мозг.

Зато в активе сплошь векселя, и нету содрать с кого.

А в зеркале вечнозелёный чмо и его типовая скво.

Когда переставишь всех по местам, назначишь всему предел -

И вдруг не пошло: тончайшую нить в тупую иглу продел.

Когда «берендей, прохиндей, спондей» и рад бы вогнать в октаву.

Но как, когда слышишь только одну воронью триоль картаву?

Тогда я печатей крушу сургучи, жгуты и шланги у сна рву

И вспоминаю хоть что-нибудь, но чаще всего Усть-Нарву.

Домик с мемориальной доской с хозяином Волли Шмецке,

Его супругу, унылую пьянь, маленькую, как нэцкэ.

Дюны, поросшие сонной сосной, и пляж, где неторопливо

Я десять лет потрошил июль и пил жигулёвское пиво,

Впрочем, эстонское, впрочем, вино, и если удачно ссыплюсь

В прошлое, вспомню глинтвейн «Катарина», ликеры «Габи» и "Сыпрус»,

Вспомню уставленный всем этим стол вечером под доскою –

И если тянуло с устья реки, то пахло, скажем, трескою,

А ежели с моря, морской травой, гниющей на берегу, -

И нас, шумевших за этим столом в квадратном таком кругу.

Один из нас, помнится, был поэт, и другой из нас был поэт,

И здесь же художник, вельми и зело свежевавший Ветхий Завет

Понятное дело, там был психиатр, пронзающий нас насквозь,

Легко догадаться, что скрипачу здесь тоже место нашлось.

Там пил переводчик, снимавший навар с испанского языка,

А рядом балдел режиссёр кино, ничего не снявший пока.

И всё это с женами и детьми, собаками и гостьми,

Паслось повдоль песчаной дуги, гребя под себя горстьми.

И чуть ли не высшим благом сочтя чухонских страстей отстой,

Всё это плавилось на краю бескрайней одной шестой.

Однажды я встретил непонятного человека

С лицом неясного цвета, как старые три рубля.

Он двигался с прытью и грацией мороженого хека,

А ему, должно быть, казалось, - линейного корабля.

Поравнявшись со мной, он прогнулся навроде нищего

И спросил, не знаю ли я, какое нынче число.

А я был после вчерашнего и ответил весьма заносчиво,

Что даже если б и знал, это вряд ли б его спасло.

А надо заметить, что было лето, стоял июль,

И в воздухе раздавалась какая-то сладкая вонь...

И он мне в ответ пожелал разделиться на нуль,

А я его спросил, куда это он мчится, как бешеный конь.

И он засмеялся и сказал: что поделаешь, мастер, не повезло,

Был молод и глуп, а вокруг кантовался сброд, сплошные ЗеКа...

А сейчас его, вроде бы, кормит литературное ремесло:

Он переводит туда и обратно с испанского языка.

И вдруг меня отпустило, и, прежнюю тему закрыв,

Я протянул к нему обе: "Здравствуй, амигофренд!"

И у меня была сотня, и мы с ним ушли в заплыв,

Отладив курс и сделав поправку на дифферент.

И я узнал о себе больше, чем за весь этот гнусный год,

И поразившись в лучшую сторону, не испытал стыда.

Его звали Олег, и в профиль он был совершенный удод;

Но кончились деньги и мы разошлись. Полагаю, что навсегда.

С тех пор прошло, наверное, семь или восемь лет,

И меня нормально крутило, тёрло, секло.

Но я отчётливо помню тот вечер, тот странный свет,

Как будто глядишь на всё это сквозь химическое стекло.

И воздух был густ и наварист, как, скажем, бульон,

И времени было столько, что запросто сделать запас.

И лишь об одном жалею, что я не был тогда влюблён,

Он бы меня, подсевшего, совершенно бы точно спас.

...путешествие Улисса

Из Страны Чудес в Зазеркалье

С посещением близорукого феминиста Полидевка

И безумной Апокалипсо.

Путешествие Нильса Гулливера

Из Лилипутии в Лапландию,

Начинающееся прелестными строчками

"Шел я раз по Абиссинии,

Вижу бабы, обе синие".

Путешествие крошки Гвидона

В бочке из-под циничного старика

С фонарём среди бела дня.

Дон-Кихот, пожимающий руку

Статуе Командарма.

Сальери, льющий цикуту

В ухо спящему Моцарту.

Моби Дик, еженощно воющий

В Гримпекской трясине.

Евангелие от Морфея.

Автопортрет Дориана Грея.

Иосиф и его команда...

Читаю, читаю, читаю.

Читаю и счастлив.

Читаю и чувствую,

Как выпрямляются трахеи,

Как начинает пружинить мозг,

Как душа погружается в нирвану

И вдруг выныривает

Юная и прекрасная,

Как Иван-Горбунок

В финале одноименной вещицы

Старика Державина.

Не верить в то, что делаешь, нет сил,

А верить не хватает простодушья,

Одно и остаётся – ждать наитья,

А там кривая вывезет. И даже

Забавно будет обнаружить смысл

В пупырчатой и злой абракадабре,

Привычно зафиксировавшей в столбик,

Что свет не бел и время невпопад.

Я охраняю мёртвых лошадей,

Безмолвием давясь и заплетая

Извилины себе же самому.

Всё свинство и скандал, так почему

Природа образумить нас не может,

Наоборот, язвит и возмущает

Безумье страсти в жалком существе;

А это беспорядочное рвенье

Наружу из порток, из дряблой шкуры

Куда попало, лишь бы не остаться

Наедине с собой – всё то же свинство,

Скандал и дефлорация души.

Я охраняю мёртвых лошадей,

Как написал художник Брусовани:

«Единственный в округе иудей

Не ждёт гостей и пасть готов костьми

Во имя сей лошажьей благодати».

Ну что ж, похоже, так оно и есть.

Теперь бы научиться не метать

Отборный маргаритас анте поркас,

Тем паче, что запасы маргаритас

Сошли на нет, а поголовье поркас

Столь жизнестойко и многообразно,

Что вроде бы и я – один из них.

Вот славно: пред собою мечешь бисер

И хрюкаешь, довольный. Неразъёмность

Системы и, тем более, двойной

Сродни судьбе, и счастье безгранично.

Я охраняю мёртвых лошадей.

Сиё не аллегория, а действо,

Сводимое к бездействию в ограде,

Где здание Конюшен Пенсионных –

Донжон, зубцы, готическая кровля,

А рядом императорское в прошлом,

Едва ли не единственное в мире

Кладбище лошадиное, и я здесь

На сутки через трое ближе к ночи

Единственный не конь, зато живой.

«Кошмар, - сказал приятель мой расстроенно, -

Как наша глупо голова устроена:

Два уха по бокам, а для чего?

Вполне бы нам хватило одного,

Чтобы услышать все на свете звуки.

А взять глаза, - их тоже ведь две штуки,

Но для чего? Для слёз? Для красоты?

Когда одним всё то же видишь ты.

А рот всего один. Один всего лишь!

И ты вразнос всю жизнь себя неволишь,

Чтоб этим ртом единственным успеть

Поесть, попить, поспорить, песню спеть.

Кошмар! Зачем жестокая природа

Из человека сделала урода,

Поросшего глазами и ушами.

А два бы рта как раз не помешали,

И даже три. Одним пломбир вкушаешь,

Другим бутылку пепси осушаешь,

А третьим шутишь. Слаще нету доли!».

Но я в ответ: «Ты с дуба рухнул, что ли,

Фантаст безумный, натуральный псих!

А зубы?! О зубной подумал боли?

В три раза! Это взвоешь поневоле!

Ну, как тебе в такой весёлой роли?».

«Кошмар!» - сказал приятель и затих.

У бурой медведицы кто? – Медвежонок.

У серой волчицы волчонок.

С колючей ежихой играет ежонок,

С ушастой зайчихой – зайчонок,

У мышки мышонок, у кошки котёнок,

У рыжей лисички лисёнок,

Ныряет в пруду возле утки утёнок,

А рядом с гусыней – гусёнок.

А там коровёнок, овчёнок, курёнок

В хозяйском подворье живут.

Да нет же, - телёнок, ягнёнок, цыплёнок, -

Их так почему-то зовут.

А вот лошадёнок, а может, конёнок.

А тут кабанёнок, а может, свинёнок,

Упитанной хрюшки сынок.

- Нет-нет, вы ошиблись.

Должно быть, спросонок.

Один жеребёнок, другой поросёнок.

- А кто это тявкает там? Собачонок?

- Ну, что вы, - обычный щенок.

И с птицами так же: совеет совёнок,

Щеглёнок свистит, распевает чижонок

А у иволги кто? Иволжонок?

А у чайки чаёнок? А у сойки соёнок?

А у гаги и вовсе гажёнок.

А допустим, а скажем, у Бабы-Яги

Как дитя называть? Подскажи, помоги.

Как зовётся старушкин ребёнок?

Неужели Яжёнок-Бабёнок?

Этой Бабе-Яге лет, наверное, сто,

И она этот факт не скрывает.

И нога костяная. А главное, что

Эту вредную бабу не любит никто,

А детей без любви

не бывает!

Мир от меня отстал. Возможно, что забыл.

Сказать ли – повезло? Не знаю, не уверен.

Неволюсь тем, что есть. Так, глядя на кобыл,

Судьбу благодарит тяжелобрюхий мерин.

Так басенной лисе не в тему виноград,

Так песенный сурок забил на савояра.

Мир от меня уплыл: ни терний, ни наград,

Лишь зеркало из тьмы подмаргивает яро.

Напрасно я считал, что нет меня среди

Угрюмых долбунов, заносчивых и хитрых.

Напрасно я себе командовал «Следи» –

Но не было меня ни в перечнях, ни в титрах.

Надменность красоты, насмешливость ума

Напрасно я ценил и примерял напрасно.

Навязчивый, как стыд, как вера, как чума,

Кидался на рожон и выглядел непраздно.

Сошло. На нет и с рук. Искомая строка

Колеблется едва, влекома тёмным даром.

И всё-таки я жив. Невыносим пока.

И ласково дышу на ладан перегаром.