Сперва снега, а после - таянье,

А после - звонкий птичий гам...

Ты только не теряй отчаянья,

Оно необходимо нам,

Чтоб эту жизнь земную, грешную

Любить до боли, до тоски,

Чтоб птичья песенка нездешняя

Рвала нам душу на куски.

Из пышного куста акации, сирени,

Где круто сплетены и ветви, и листва,

Из пышного куста, его глубокой тени

Возникли мы с тобой, не ведая родства.

Дышало всё вокруг акацией, сиренью,

Акацией, грозой, акацией, дождём...

Ступив на первый круг, поддавшись нетерпенью,

Пустились в дальний путь. Скорей. Чего мы ждём?

И каждый божий день – посул и обещанье.

И каждый божий день, и каждый новый шаг.

Откуда же теперь тоска и обнищанье,

Усталость и тоска, отчаянье и мрак?

А начиналось так: ветвей переплетенье,

И дышит всё вокруг сиренью и грозой,

И видя наш восторг, шумит листва в смятенье,

И плачет старый ствол смолистою слезой.

Неужто лишь затем порыв и ожиданье,

Чтоб душу извели потери без конца?

О, ливень проливной и под дождём свиданье,

О, счастье воду пить с любимого лица.

Между облаком и ямой,

Меж берёзой и осиной,

Между жизнью лучшей самой

И совсем невыносимой,

Под высоким небосводом

Непрестанные качели

Между босховским уродом

И весною Боттичелли.

Не поймёшь то ли дождь, то ли снег,

Так и жить в этой хмари блуждая

И не ведая долог ли век,

Далеко ли до самого края.

Что за дело туман или дым

Свет нам застит в ненастную осень,

Коль и впрямь мы у края стоим

И над пропастью ногу заносим.

Нет, мы не плачем, мы не плачем.

И, будь мы хвостиком собачьим

Любой длины и толщины

С рождения оснащены,

Мы им бы весело виляли,

Безумно радуясь, что взяли

Нас погулять на белый свет,

Где можно взять волшебный след.

Это всё до времени,

До зари, до темени,

До зимы, до осени,

До небесной просини.

Вздумаешь отчаяться,

А оно кончается.

Вздумаешь надеяться,

А оно развеется.

Столько нежности, Господи. Воздух, крыло.

Третий день снегопад. Даже ночью бело.

Столько нежности, Господи, маленьких крыл,

Будто Ты мне все тайны сегодня открыл.

Не словами, а прикосновеньем одним

К волосам и губам, и ресницам моим.

Не спугни. Не спугни. Подходи осторожно,

Даже если собою владеть невозможно,

Когда маленький ангел на белых крылах –

Вот ещё один взмах, и ещё один взмах –

К нам слетает с небес и садится меж нами,

Прикоснувшись к земле неземными крылами;

Я слежу за случившимся, веки смежив,

Чем жила я доселе, и чем ты был жив,

И моя и твоя в мире сём принадлежность –

Всё неважно, когда есть безмерная нежность.

Мы не снегом – небесной осыпаны пылью.

Назови это сном. Назови это былью.

Я могу белых крыльев рукою коснуться.

Надо только привстать. Надо только проснуться.

Надо сделать лишь шаг различимый и внятный

В этой снежной ночи на земле необъятной.

Боже мой, какое счастье!

Всё без моего участья –

Ливень, ветер и трава,

И счастливые слова,

Что в загадочном порядке

Появляются в тетрадке.

Перебрав столетий груду,

Ты в любом найдёшь Иуду,

Кровопийцу и творца,

И за истину борца.

И столетие иное

Станет близким как родное:

Так же мало райских мест,

Те же гвозди, тот же крест.

Было всё, что быть могло,

И во что нельзя поверить.

И какой же мерой мерить

Истину, добро и зло.

Кто бесстрашен - взаперти,

Кто на воле - страхом болен,

Хоть, казалось бы, и волен

Выбирать свои пути.

Свод бездонен голубой,

Но черны земли провалы,

Кратковременны привалы

Меж бездонностью любой.

Чёрных дыр не залатать.

Всяко было. Всё возможно.

Может, завтра в путь острожный

Пыль дорожную глотать.

Мой сынок, родная плоть,

Черенок, пустивший корни

Рядом с этой бездной чёрной,

Да хранит тебя Господь

От загула палачей,

От пинков и душегубки,

От кровавой мясорубки

Жути газовых печей.

Ты прости меня, прости,

Что тебя на свет явила.

И какая может сила

В смутный час тебя спасти.

Эти мысли душу жгут,

Точно одурь, сон мой тяжкий.

А в твоём - цветут ромашки.

Пусть же век они цветут.

Посвящается И.В. Ребельскому,

арестованному в 1948-ом и погибшему в заключении

Тебе читали перед сном?

Мне тоже перед сном читали.

Скрипел полами старый гном,

И ведьмы по небу летали.

Тому, кто молод и силён,

Удачно ветер дул попутный,

И был он густо населён –

Мой мир причудливо уютный.

И затихал волшебный сказ,

И мерно ходики ходили,

Когда соседа в поздний час

Навек из дома уводили,

Сажали в чёрный воронок,

Детей и близких взяв на мушку.

А я спала без задних ног,

Руками обхватив подушку.

Тамаре Владиславовне Петкевич

И в чёрные годы блестели снега,

И в чёрные годы пестрели луга,

И птицы весенние пели,

И вешние страсти кипели.

Когда под конвоем невинных вели,

Деревья вишнёвые нежно цвели,

Качались озёрные воды

В те чёрные, чёрные годы.

То облава, то потрава.

Выжил только третий справа.

Фотография стара.

А на ней юнцов орава.

Довоенная пора.

Что ни имя, что ни дата –

Тень войны и каземата,

Каземата и войны.

Время тяжко виновато,

Что карало без вины,

Приговаривая к нетям.

Хорошо быть справа третьим,

Пережившим этот бред.

Но и он так смят столетьем,

Что живого места нет.

А тогда, на начальном этапе

Рисовала я солнце на папе,

А, вернее, на снимке его.

Я не знала о нём ничего.

Лишь одно – его мина убила.

И так сильно я папу любила –

Рисовала на нём без конца.

Вышло солнышко вместо лица.

На земле-то жить нельзя.

И недаром у Шагала

Пешеходов крайне мало,

Все живут, летя, скользя

Над поверхностью земной.

И фигуры Боттичелли

Не к земной стремятся цели,

А к какой-нибудь иной.

Все они удлинены,

Будто тянутся куда-то

К небесам, что в час заката

И зари воспалены…

На земле ведь жизни нет.

В этом каждый убедился:

Кто-нибудь – когда родился,

А другой – на склоне лет.

Жертвам безумной распри

А люди всё бегут, бегут

По той земле, что населяют.

А в них стреляют и стреляют,

Их здесь совсем не берегут.

Они бегут с узлом в руках,

С младенцем сонным на закорках,

С мечтою об уютных норках,

Где тишина, как в облаках.

А впрочем, гонится и там

Беда за ними по пятам.

Ей-богу, я не понимаю,

Зачем живём так близко к краю,

Зачем от бездны в двух шагах

На резвых бегаем ногах,

И почему, хоть видим ясно,

Что жить на краешке опасно,

Не отойдём на полшага.

Неужто жизнь не дорога?

Нас Бог послал сюда любить,

Дыханье близкое ловить.

Нас Бог послал сюда влюбляться

В леса, что скоро оголятся,

В недосягаемость небес,

В летящий мне наперерез

Пожухлый лист на пёстром фоне,

В твои глаза, в твои ладони.

Смертных можно ли стращать

Их бы холить и прощать,

Потому, что время мчится

И придётся разлучиться.

И тоски не избежать.

Смертных можно ль обижать,

Изводить сердечной мукой

Перед вечною разлукой?

А я, живя в неласковой стране,

Стремлюсь играть на ласковой струне,

На той, что хоть немного украшает

Сей мир и впасть в отчаянье мешает.

Стараюсь убедить, что даже тут

В краю пропащем небеса цветут.

А музыка нужна, чтоб вынести все это:

И долготу зимы и скоротечность лета,

И прочее, чего перечислять нет смысла,

Чтоб не пугали нас немыслимые числа.

Страстям благодаря, на страсти невзирая —

Всегда в земном аду живёт кусочек рая.

Если ты музыкант, значит должен любить тишину

И, её нарушая, испытывать должен вину,

А вернее, стремление быть на такой высоте,

Чтоб Господь подтвердил: это звуки те самые, те,

Что способны соперничать с музыкой той тишины,

Той бесценной, которой по воле твоей лишены.

Посвящается фильму "Сказка сказок"

Красное яблоко падает в снег.

Вечного времени медленный бег.

Вечного времени медленный ход.

Красного яблока тихий полёт.

Это из сказки, где нету конца.

Сказка такая одна у творца.

Красные яблоки с белых ветвей

Падают в снег. И поёт соловей.

Да-да, конечно: время мчится шустро,

Но до сих пор загадочная люстра

В театре давнем гаснет не спеша,

И замирает детская душа.

Да-да, конечно: зыбкость, скоротечность.

Но занавес ползёт по сцене вечность,

И я со сцены не спускаю глаз

Горящих. Я в театре в первый раз.

Героя звать Снежок. Он – негритёнок.

А янки негров мучают с пелёнок.

Бинокля я не выпущу из рук.

Идёт счастливой памяти настройка.

Ах, жизнь, ты ненадёжная постройка:

То пропадает видимость, то звук.

Московское детство: Полянка, Ордынка,

Стакан варенца с Павелецкого рынка —

Стакан варенца с незабвенною пенкой,

Хронический кашель соседа за стенкой,

Подружка моя — белобрысая Галка.

Мне жалко тех улиц и города жалко,

Той полудеревни домашней, давнишней:

Котельных её, палисадников с вишней,

Сирени в саду, и трамвая "букашки"',

И синих чернил, и простой промокашки,

И вздохов своих по соседскому Юрке,

И маминых бот, и её чернобурки,

И муфты, и шляпы из тонкого фетра,

Что вечно слетала от сильного ветра.

Бессмертной я уже была.

И не одна, а вместе с мамой

И вместе с той оконной рамой,

Что мама мыла добела.

А смерть – она случалась с тем,

Кто из парадного другого,

И отношенья никакого

К нам не имела, ну совсем.

Ну, разве что, прервав игру,

Глядели мы заворожённо,

Когда автобус похоронный

Неспешно ехал по двору.

...мир творится и творится,

И день, готовый испариться,

Добавил ветра и огня.

И вот уж залетела птица

В пределы будущего дня.

И не кончается творенье,

Как не кончается паренье

Полётом одержимых птиц,

И что ни утро – озаренье

Подъятых к небу светлых лиц.

А живём мы всегда накануне.

Накануне каникул в июне,

Часа звёздного, чёрного дня,

Золотого сухого огня.

Накануне разлуки и встречи.

Обними меня крепче за плечи.

Мне не жить без тепла твоего

Накануне не знаю чего.

Четверг пока необитаем.

К нему мы только подлетаем,

И гаснет окон череда.

Это кончается среда.

И вот уже мы близко вроде

К чему-то, чего нет в природе.

Шуршат осенние дожди,

Целуя в темя.

Ещё немного подожди,

Коль терпит время.

Ещё немного поброди

Под серой тучей,

А вдруг и правда впереди

Счастливый случай,

И всё текущее не в счёт –

Сплошные нети.

А вдруг и не жил ты ещё

На белом свете,

Ещё и музыка твоя не зазвучала...

Надежду робкую тая,

Дождись начала.

У музы моей на лице конопушки.

То в чаще живёт она, то на опушке,

То возле кормушки, то возле пруда.

И что ни диктует мне – всё ерунда:

Ни сложных метафор, ни умных наречий

А просто обычный язык человечий.

Недоговаривают все:

И старцы мудрые, и дети,

Речушка в средней полосе,

Ромашка в поле и в букете.

И скрытен день, и ночь темнит,

И утро тихой тайне радо.

Сама судьба секрет хранит.

Не договаривай. Не надо.

Почему не уходишь, когда отпускают на волю?

Почему не летишь, коли отперты все ворота?

Почему не идёшь по холмам и по чистому полю,

И с горы, что полога, и на гору, ту, что крута?

Почему не летишь? Пахнет ветром и мятой свобода.

Позолочен лучами небесного купола край.

Время воли пришло, время вольности, время исхода.

И любую тропу из лежащих у ног выбирай.

Отчего же ты медлишь, дверною щеколдой играя,

Отчего же ты гладишь постылый настенный узор,

И совсем не глядишь на сиянье небесного края,

На привольные дали, на цепи неведомых гор?