Не то, чтобы отважен был и смел,

Скучал у пионерского костра,

Горланить песни громко не умел

И не любил чуть что орать «Ура!»,

И на войне, где всё наперебой,

Стал добровольцем он не сгоряча,

Уже почти заканчивался бой,

Когда рвануло с левого плеча,

Зато упав, как скошенный поддых,

Родную землю так сумел обнять,

Что сволочи не то, что у живых,

У мёртвых не смогли её отнять.

Мы с кем-то подрались до первой крови,

а я плевать хотел на гололёд...

Вон тень моя лежит с разбитой бровью,

и почему-то долго не встаёт.

Мой госпиталь - зима. Я на закате.

Широкий снег прошёл через пустырь,

как санитар в распахнутом халате,

по капле проливая нашатырь.

Блестящий руль травой протру

передний обод чуть люфтует.

В лесу сосновом поутру

ленивый ветер в ус не дует.

Весь мир - за здорово живёшь,

педали тикают послушно,

и дёргается правый клёш,

зацапан цепью и надкушен.

Крути, судьба моя, крути,

виляя втулкой по делянке,

лети в мишени паутин

с пустыми мухами в десятке.

Смолы сияние вокруг,

под шиной вздрагивают шишки,

на гриб заносит крест паук -

его замучила одышка.

Мне дятел говорит «да-да»,

кукушка намекает «скоро».

Сочится кислая вода

лесного яблока раздора.

Рублём бумажным на просвет

кора сосны, и счёт оплачен.

Неси скорей, велосипед,

к любимой девушке на дачу.

Там-там жених её, сердит,

глядит и говорит противно,

а мне за шиворот летит

сухая хвоя с паутиной.

Но кто твой ангел, выбирай -

пока, застенчивый, к обеду

лечу к тебе в пятнистый май

на крыльях от велосипеда!

Тает снег на крышах чёрных,

Он водой насквозь пробит.

Ходит дождь, как мокрый чёртик,

И копытцами стучит.

Я к тебе приеду ночью,

Через дверь: “Впусти”, - скажу,

И ввалюсь, как мокрый чёртик,

И на кухне посижу.

Расскажу, что видел драку,

Как всё было вкривь да вкось,

Скажешь: “Здорово, однако,

Ты свои замашки брось!

Завтра рано на работу,

Ты же ночью, обалдел?!»

Помолчи, я так измотан,

И не этого хотел.

Чаю, чёрного, как дёготь,

А потом уйду во мглу.

И снаружи стукну когтем

По оконному стеклу.

Я в лагерь пионерский

Горнистом прислан был,

Раздвинув занавески,

Я по утрам трубил

Трава едва качалась

И отражала свет,

Вожатая скучала,

Ей было двадцать лет.

Сыграть меня просила

На горне из кино,

Где девушка любила,

А он любил вино

И я, какая шалость,

Кивая ей в ответ,

Играл, а получалось

«Подъём» или «обед».

Я жил в Москве на Спиридоньевском,

В окошке не было стекла,

И ветер спал на подоконнике

По-детски подогнув крыла,

Мне было многое обещано,

Швыряла жизнь, но берегла,

И потолок большая трещина

Наискосок пересекла,

Друзья боялись, что обрушится,

А я с усмешкой отвечал:

Всё, что ни делается — к лучшему,

И шваброй в потолок стучал,

И не пугала вовсе трещина,

Когда пронизано, пока

Существование не вечное

Не вечным чувством потолка.

Люблю грозу в конце июня,

когда кипит в саду вода,

когда пускают окна слюни

и днём темно как никогда…

Когда ромашки из капрона

Хватают ветер за усы,

Дождь отрясает клубни грома

С трепещущих корней грозы.

Тогда и выстоять не страшно

былинкой в этом кураже.

Сирени гречневая каша

готова к ужину уже…

Ветерок стрижёт пивные кружки,

допивает кофе майский жук,

и торчат, как перья из подушки,

веточки черёмухи вокруг,

юность от восторга еле дышит –

дремлют соловьи в ушах валторн,

жарит дождь яичницу на крыше,

по асфальту прыгает попкорн,

синий воздух действует на нервы,

липы, как олени, разбрелись,

потому что вру, не зная меры –

девушек красивых завались,

на углу закроется аптека –

скоро будет нечего лечить,

праздник первомая от ацтека

даже из Кремля не отличить,

банку из под палтуса пиная,

помяну забытого вождя,

вот и вся душа моя пивная –

кружка пены в дырках от дождя.

Просвечивают шторы, как физалис,

фиалки загибаются, ничьи,

и некого спросить куда девались

от ящика почтового ключи,

за окнами весна идёт курсивом,

сирень из каждой щели пролита,

и некому крестить затылок сына,

расчёсывать безмозглого кота,

без устали в груди воркуют гули,

в горячем горле плещется минтай,

болтай ногами, ёрзая на стуле,

и, лёжа, до полуночи читай,

скачи глубокой осенью по льдинам,

не отступай от плана своего,

когда родные люди двуедины

и виноваты все до одного,

быть бодрячком на финише неловко,

сбивать стрекоз, в салаты резать сныть,

пора бы пионерской газировкой

все косточки у смерти перемыть,

чтоб, раздвигая сумерки упрямо,

пока Вселенной катится трамвай,

шептать не в пустоту: ты слышишь, мама,

живи и там, меня не забывай.