Сестре

Кто, куда, когда, откуда,

Как ты, детка-задавака?

Помнишь георгинов чудо

Перед окнами барака?

Спорщица и хохотушка

Пролетела без оглядки

За руку с сестрой-толстушкой,

С первой сказкою в тетрадке.

Двор гудит подобно улью,

Занавес холста простого,

Зрители приносят стулья.

Осень пятьдесят шестого.

Память — зеркало кривое

Детство нищее стирает,

Голубей над головою

В синем небе оставляет,

В горле ком и солнца лучик —

Зайчик зеркальцем играет.

Память, твой зеркальный ключик

Мне случайно возвращает

Георгиновый букетик,

Автора на сцену просят.

Стулья со двора уносят

Те, кого уж нет на свете.

Где же этот город,

Где мы славно жили,

Где деревья были

Высотою с дом?

И над нашим домом

Голуби кружили,

А соседский малый

Их гонял шестом.

Там ходил старьёвщик,

Совершая сделки,

За плечами узел,

А шаги легки -

Он менял на тряпки

Звонкие свистелки

Или на резинки

Мячик из фольги.

Я давно не вижу

Ни вьюнов на стенах,

Ни цветов, подобных

Золотым шарам

Там они качались

На высоких стеблях

И проезд Стрелецкий

Начинался там.

Город деревянный,

Пыльное окошко

И лицо девчонки

Вижу, как сквозь сон.

Нынче та девчонка

Подросла немножко

И глядит из окон

На реку Гудзон.

Ну а город старый,

Пыльный и зелёный,

Ну а дом наш старый,

Он давно снесён.

Погляжу из окон

Я на двор бетонный,

Не реви, землячка,

У тебя — Гудзон.

Среди тех, кого поминаю,

Чаще я тебя вспоминаю.

Как крестила меня рукой,

Собирала, и провожала,

И за поездом побежала

В зимний день, промозглый такой.

Как неловко по льду скользила

И о чём-то очень просила.

За оконной рамой глухой

Я родное лицо увижу.

— Повтори, я тебя не слышу.

Я тебя так давно не слышу.

Если можешь, махни рукой.

Как жизнь проста. А наша жизнь убога.

Учиться жить — какая маета.

Зачем нам ум — мы под крылом у Бога.

Зачем нам кров — мы под крылом у Бога.

И речь зачем, когда есть немота.

Котомку в руки и ольховый посох,

Платок надвинув темный до бровей...

Бродяги и пророки были босы.

У деда моего все были босы —

Пять дочерей и двое сыновей.

Одна на всех бескрайная дорога,

Иди по ней, покуда свет вблизи.

О будущем не спрашивай у Бога.

И жизни трудной не проси у Бога.

И жизни лучшей тоже не проси.

Когда земля, как при кончине жизни,

Черна, страшна и грудь её горит —

Тогда пророк гоним в своей отчизне,

И праведник смешон в своей отчизне,

И в грохоте не услыхать молитв.

Послушница из девятьсот шестого

Поднимет от земли свои глаза...

Она мне бабка, только рта сухого

Не разожмёт, и к постригу готова,

Да истово глядит на образа.

Когда затянутость видна

В теченьи дня и чаепитья,

Простая эта тишина

Важнее всякого событья.

Из отворённых в зелень створ,

Закатным заревом согретых,

Польётся бесконечный спор

Скрестившихся стволов и веток.

За изгородью шум шмеля,

И если выйдешь на дорогу,

Сухая тёплая земля

Охладевает понемногу.

Над лесом начала светлеть

Звезды чуть видимая точка,

И можно ясно разглядеть,

Как день сменяет оболочку.

Подниму ко лбу ладонь:

В поле ходит белый конь.

Далеко у края леса

Ходит в поле белый конь.

Я ложусь или встаю,

Иль качаю дочь мою,

И когда в окно не гляну -

Конь у леса на краю.

Как понятен мне самой

Жизни той призыв немой,

И уткнусь в седую гриву

Своей тёмной головой.

Дождь ночной в окно впущу,

Дочку я перекрещу:

Ты, беда, её не тронь —

У неё есть белый конь.

Липа, ясень, рябина,

Два тополя пирамидальных,

Семь берез под окном.

А.Сопровский

Всё унес. Ничего не оставил,

Кроме этих деревьев в окне...

Против всех общепринятых правил

Ничего не оставил он мне.

Только то, что нам даром даётся,

Только то, что не нужно беречь,

Только воздух, что в форточку льётся

И гортанью продрогшею пьётся —

Только вольно текущую речь.

Только свет за коричневой шторой,

Только солнце в верхушках берёз,

Только снег, только снег, на который

Не могу поглядеть я без слёз...

А от жизни, зовущейся прошлой,

Ничего — потому, может быть,

Чтоб тяжёлой, томительной ношей

И признательной, суетной ложью

Жизнь другую не обременить.

Как сны эти белые полдни длинны,

А фразы пусты и случайны.

И веселы все, и чуть-чуть влюблены,

Одни твои речи печальны.

Народ не спеша балагурит и ест.

Я буду как все и со всеми,

И от перемены слагаемых мест

Что будет, забуду на время.

За окнами двор городской без прикрас:

Песочница, гриб и две ели,

Качается мальчик, счастливо смеясь, —

Я тоже любила качели.

Я тоже любила, зажмурив глаза,

Взлететь высоко над оградой

И сверху увидеть весь сад ЦДСА

С прудами и летней эстрадой.

А ты вспоминаешь о чём-то другом,

Губами себе помогая,

И жизнь у тебя и тогда, и потом

Была не моя, а другая.

А жизнь так нескладно пришла и ушла:

Качнула от ночи до света.

И снова во тьму выйдем из-за стола.

А мальчика кличут к обеду.

Стареющий мальчик в пыли барахла

Прочтёт на листках, что истлели,

О том, что я тоже когда-то жила,

Любила тебя и качели.

Раз на исходе лета

Стояла у крыльца

Дорожная карета,

А в ней красавица.

Она, храня молчанье,

Нахмурилась в ответ

На то, что на прощанье

Ей говорил поэт:

“Ты, кровь мою встревожа

И ум мой полоня,

Прости, моя надёжа, —

Ты едешь от меня.

Я вечно не забуду

Любви твоей ко мне,

А плакать я не буду —

Гори ты на огне!”

Он стук колёс прощальный

Дослушал до конца,

И бросил взгляд печальный,

И в дом ушёл с крыльца.

Вослед глядели хмуро

И жались у воды

Венеры и Амуры —

Век восемнадцатый.

Седой, на теле шрамы,

Он был убит в Крыму,

И перед смертью самой

Склонилося к нему

В лучах слепого света

Прекрасное лицо.

И он увидел лето,

Карету и крыльцо…

“Я столь великодушен,

Что даже не грущу,

И столь тебе послушен —

Тебя я отпущу.

Я вечно не забуду

Любви твоей ко мне,

А плакать я не буду —

Гори ты на огне!”

Это было, когда Юрий, суздальский князь,

У боярина Ку́чки гостил:

Он с хозяином пил, ему в дружбе клянясь,

А потом обобрал и убил.

А Кучко́ву жену и детей отослал,

Чтоб вблизи от боярских палат

Деревянный невиданный выстроить град,

Только жить в нём он тоже не стал.

И молился пото́м, а боярских сирот

Как своих воспитал и любил…

Чтобы старший Кучко́вич, когда подрастёт,

Его сына Андрея убил.

Я могу без конца продолжать этот ряд —

Ты на сло́ве меня не лови —

С основания восемь столетий подряд

Этот город стоит на крови́.

«Так зачем же, — ты скажешь, — тебе этот край,

Что и Господу впору забыть?»

— А затем, что нетрудно любить тот твой рай,

А ты землю попробуй любить.

Та земля и холмы — Боже, их сохрани!

Как упрямо кривы́ и узки —

Эти улицы, где проходили они,

Всё убийцы, и временщики.

Потому и люблю их, ничуть не боясь,

Даже если любить не хочу…

И тогда говорит младший Всеволод-князь:

«Я за брата тебе отплачу…».

Ты стоишь, как они, на сквозной полосе,

И, пока ты меня не убил,

Этот город, такой непохожий на все,

Полюби, как меня полюбил.

Этот город, в котором за восемь веков

Даже если кого не убьют,

Значит, имя отнимут,

И город Кучко́в

По болоту Москвой назовут…

Науке любви обучал меня древний Овидий.

Наукам другим предпочёл он сердечную муку.

А, я говорила: «Вот скука!

Скучна мне любая наука…»

Прошло двадцать лет, как прошла пара тысячелетий,

А я не забыла, а я заучила, в итоге

(Всё дело, наверное, в слоге)

Старинные эти уроки:

Ты будь не строга, не скупа, ведь река не иссякнет,

И то, что дала добровольно, вернёшь без убытка.

Не ноша любовь и не пытка —

Луча золотистого нитка…

Любви неразлучные сестры и пылкость, и нежность

Неяркое пламя в огромный пожар раздувают.

Мне жаль тех, кто это не знает,

Не помнит, как это бывает.

Любовь, как причудливы эти твои превращенья

Ворчливого старца — в юнца, что краснеет от слова…

Такого хромого, глухого,

А глядь, ей уже дорогого!

Любуйся своим ненаглядным, коль он тебе в радость,

И даже коль в радость с нерадостью наполовину…

Когда ж безотрадна картина —

Покинь, а не плачься: покину.

А вот и совет, как уменьшить любовную муку:

Второго себе заведи, чтоб помаялся первый,

Вздыхая притворно: «Вот нервный,

Докучливый, вздорный и гневный!»

Любовью любовь не убить, здесь ошибся Овидий,

Ни время тебе не поможет, ни даль, ни разлука,

Любовь убивает лишь скука —

Такая простая наука.

Нынче дворник Виктор так чисто мёл,

Как уже нечасто у нас метут.

А. Сопровский.

Дождь со снегом обещает диктор.

Сторож Александр и дворник Виктор

Вышли погулять до магазина —

Для меня знакомая картина.

Погляжу им вслед без осужденья,

Улыбнусь, как после пробужденья, —

Отстоялась времени вода.

А они не оглянулись даже…

Снег растаял, под ногами — каша,

И уже не видно ни следа.

Дочери

С годами стала похожа на белку:

Собрала орехи, в земле закопала,

Да и забыла, где закопала.

А поглядела в грядущего щелку:

Что закопала — орешником стало.

Поэту неудобно быть старым:

Теряешь ласточкино оперенье,

Всё, что давалось в юности даром,

Терпенья требует кроме пенья.

Слабым быть неудобно при этом:

Двух мужей я тянула когда-то…

Ну а теперь приходит расплата —

Я и сама качаюсь под ветром.

Только душа-то, девочка-дурочка

Бежит по лестнице, лет не считает,

Не переваливается, как уточка,

А через ступени перелетает.

Мне говорит: «Не помни о боли,

Даже если с годами всё хуже.

Мир нуждается в тебе, доколе

Он тебе почему-то нужен.

Догоняй меня — никого не слушай!»

Бабочка глазом сверкнула павлиньим

Села на платье мне. Глупая ты,

Думаешь, ты на лугу жёлто-синем?

Только ведь это на ситце цветы.

Так же и я на задворках Вселенной

В давнем, забытом краю и году

Тропкой знакомой, в траве по колено,

Садом запущенным тихо иду,

Думая, будто я в райском саду.

Кажется мне, что я только вначале,

Что ни потерь я не знаю, ни бед,

Райские птицы глядят мне вослед –

Радости птица и птица печали.

С ангельским женским лицом – это та,

Что мне удачу всегда приносила

И обещала: «Исполню всегда,

Я для тебя, что бы ни попросила».

Птица печальная с ревностью вечной

Ей возражает: «За это она

Хочет-не хочет, заплатит сполна –

Днем горьких слез за день жизни беспечной».

Так на земле и мотаю свой срок:

То залатаю дырявую крышу,

То запишу, как поёт водосток,

Птичью беседу бывает, услышу.

Птицы ж, покинув свой временный пост,

Вдруг улетели и не попрощались.

Видно, не Сирин и не Алконост –

Это скворцы и дрозды растрещались…

Можно за ними спуститься туда,

Где неподвижна вода меж ветвями

В ряске зелёной, как зеркало в раме.

По вечерам в него смотрит звезда…