Мой ржавый Петербург

Рассеянных людей,

Растерянных идей,

Иллюзий и надежд.

Надень своё лицо,

Не маску, а лицо,

Кукушечье яйцо

Всё в рябинах дождя.

Ты — шут с лицом вождя,

Воздай свои дары,

А лучше удери

Со сцены под шумок.

Я больше не стыжусь своих стихов,

Предстану вот такой, какая есть,

В сложеньи звуков и порядке слов,

Смирившая гордыню, робость, спесь,

Но в равенстве со мной мои слова,

Хотя уже бегут быстрей меня,

Они останутся, я им дала права,

Вне плоти представляющих меня.

возня,

Запах пудры или пота,

Фижмы, кружева, капоты,

Театр, я твоё дитя!

Мать твердила, не шутя:

- Ты бастард, игра природы,

Нрав — свидетельство породы.

Труппа принимала роды,

Плошкой масляной светя.

Театр, я твоё дитя!

Вечная игра страстей,

Риск, погоня за блаженством,

Страх и радость только жесты,

Гром — удар по старой жести,

Театр, я твоё дитя!

Всё немножко не всерьёз,

С философскою подкладкой,

Но казался слишком сладким

Этот, словно бы украдкой

Жребий, выпавший облаткой,

Театр, я твоё дитя!

Мне подмостки — божий мир,

Не имеющий начала,

Вечный поиск идеала

Занавес из одеяла,

Театр, я твоё дитя!

Жизнь и смерть в одном клубке,

Кубке винного броженья,

Промельск, проблеск и скольженье,

Это вечное движенье,

Суть и сущность бытия,

Театр, я твоё дитя!

Ленты, блёстки и тряпьё,

Размалёванные лица,

Карлы, евнухи, девицы,

Бубны, скрипки и цевницы,

Сон, который вечно снится,

Светом призрачным слепя,

Жизни первая страница,

Театр, я твоё дитя!

От Мойки-реки до Фонтанки

по Крюковке прямо иди...

Сначала Голландскую арку

на Мойке оставь позади.

Потом вдоль большой галереи,

где охра и мел пополам,

где сырости запах сильнее

во двор выдыхает подвал,

дойдёшь до кирпичного дома,

где школа и тир ДОСААФ...

И губу закусив, этот воздух мучительный пей!

Самый сладкий, коварный, которого нету родней.

И младенцем вдохнув его, был ты уже одурманен,

Век прожив, надышаться не сможешь и там, в запредельном тумане,

Если память останется телу, ловить его будешь губами.

Чем же с ним ты покрепче верёвки повязан? Судьбою?

Или тем, что рождён в нём и им твой младенец напоен?

Он и сладок, и горек, мучителен он и коварен –

Воздух тварного мира, последней дарованный твари.

Пока ещё мы живы все,

пока в перемещении свободны,

пока сопутствуют Фонтанка и Обводный

теченью речи, скорости бесед,

пока вольны мы, за руки держась,

минуя Пять углов, не ошибиться,

не заплутать, но дальше углубиться

в минувший век, ах, нам бы подождать

и не искать ни в чём прямого смысла...

Рука тепла и щеки горячи,

бездвижный воздух пьян и чуть горчит,

и ласточки на проводах повисли.

Прекраснее мгновенья не сыскать,

а лучше нам, нет, лучше нам не будет.

Всё, что вокруг, нас, пережив, забудет.

Останется мучительный оскал.

Только простые слова, да убогие бедные рифмы,

Ровня суровой зиме да безлистому лесу родня.

Только за них и не стыдно, и голосом хриплым,

Если читаешь стихи — ничего у тебя не отнять.

Всё, чем богат — это бледное, блёклое небо,

Серый наждак, крупной солью посыпанный снег,

Божьего слова небесного, белого хлеба

Нам не хватило, а может в помине и нет.

Шутишь, балуешь или шалишь –

все затянуты в заговор этот:

сладкий дым петербургского лета

и Смоленского кладбища тишь.

Будь что будет! Пока догорит

над заливом белёсое око,

тем и живы, что выйдет нам боком

всё, что каждый из нас говорит.

Что Эллада! Там Лесбос и Крит.

Мы – на острове неименитом,

позаброшенном, полузабытом,

над которым стервятник парит.

И в горячем дыханье болот,

в жадном чмоканье белого ила

слёзы, кровь или праведный пот

ни цены не имеют, ни силы.

Только словом душа и жива,

сладкой болью несказанной ласки.

Кто смолчал, тот и предал огласке

многоточие тонкого шва.

Шутишь, балуешь или шалишь –

все затянуты в заговор этот:

сладкий дым петербургского лета

и Смоленского кладбища тишь.

Когда тройные облака

Плывут в окне полуоткрытом,

И ветер развивает свиток

Июльской пыли — жизнь легка,

Точнее так: она сладка,

Но сладостью воспоминаний,

Ты помнишь, это было с нами,

Но оказалась коротка

Дорога, виноваты сами.

Не хватит времени дожить

Жизнь дерзко, весело и вольно,

Растащат, разорвут — не скажешь даже больно.

Сожмёшься в кулачок, что дураков смешить?

Безумной дерзости творца

Сквозит весёлая отвага,

Земная твердь или бумага,

Иль опьяняющая влага -

Всё отрицание конца.

Поколение тайной свободы —

шептуны, вертуны, колоброды,

отщепенцы, изгои, уроды

нынче вышли, похоже, из моды.

Разбрелись по углам умирать.

I

Дети мои, Даниил и Анна!

Я постараюсь не столь пространно,

как Честерфильд в своих письмах к сыну,

(без аглицкой спеси, снобизма, сплину)

я постараюсь, пока не поздно,

пусть в небе звёзды систему Морзе

(Real Попов, а патент Маркони)

высветят ярче, чем выбьют кони

искры из глаз у натуры Клодта

(вот маяки для речного флота)

Но, видит бог, – не моя забота

иллюминация. Поворота

требует текст, если нет сюжета...

Сюжет, не сюжет... Чёрти что на манжетах!

II

Дети мои, Даниил и Анна!

Бумага – не то ли же, что мембрана?

Только ответ долетит позднее,

ну, ничего, стало быть – дозреет...

Что я хотела сказать? Пустое

все поученья и вряд ли стоит

тратить слова и марать бумагу

даже желая любимым блага...

Просто сегодня со злобой ветер

Стёкла трясет и срывает с петель

или с петель – это как хотите –

двери парадной – ну, заходите!

Вас занесло далеко от дома:

Бойль, Мариотт и законы Ома,

плюралиа тантум, супин, аорист –

снег прошлогодний, но бел, не порист –

плюсквамперфект. В молодом задоре –

Yes!!! Запульфонено на заборе!

Дети мои, Даниил и Анна!

С петровских небес нам назавтра манну

сулят по прогнозу – и то бы дело!

Двор бы с утра – как бумага белый!

И я бы смотрела в окно – как птица,

снижаясь кругами, на снег садится,

и ходит бочком, засту-пере-ступая,

в тяжёлой тоске, одержима стихами...

III

Дети мои, Даниил и Анна!

Прощаться в мои не входило планы,

но это сейчас, пока по бумаге

скребётся шарик в немой отваге,

когда ж придётся читать страницу –

черным шрифтом, как помётом птицы

меченную, – кто из вас удивится

голосу моему – из фальшак-столицы

вылетевшему и как еврей «Осанна!»

молившему: «Дети мои, Даниил и Анна!»

Старенькой седенькой девочкой,

старой развалиной тётенькой

станут Психея, Кассандра,

так волновавшие юношей

траченой молью поры.

И в подагрической немощи,

и в тремолическом трепете

в толстых запрячут тетрадках

то ли обиды прощённые,

то ли святые дары.

В этих тетрадках клеёнчатых,

ржавыми скрепленных скрепками,

страшные кроются тайны,

любовный мешается бред

с чёрным арктическим холодом,

запахом керосиновым,

цоканьем коготками,

писком крысиной норы.

Ах, эти злые уловки,

ах, обольщенья искусство,

ах, прорицания пыл!

Чёрной вуалью, но с мушками,

белой пуховкой лебяжею,

молью побитой, повытертой,

с запахом пудры «Рашель»,

вроде цветочков в гербарии

девочки из прогимназии

(с призом за «Благонравие»)

остаться ещё как смешно!

Правда, не лучше и стансами,

романсами, танцами-шманцами…

Шёпотом в сносках подстрочных,

колонкой словарной статьи.

Помойка, свалка и пустырь,

Осока, резеда, репейник,

Собачья свадьба, муравейник,

Сгоревший заживо, остыл.

Уже не больно, ты привык

Жить в затрапезе униженья

Но уязвляя искаженьем

Божественной природы лик.

На синеве облака

Белые как в стихах

Беглые облака

От края до края размах

С разводами и без

Скученные и пером

Небесной породы срез

Похвальба надмирным добром

Раскраска билборда над

Смешеньем судеб и воль

Со сканом набега стад

Балтийских, свинцовых волн

Малая жизни часть

Я человек земли

Не надышалась всласть

И насмотрелась ли

Память куда уйдёт

Всё что во мне живёт

В белые облака

Смотри на их перелёт

Запоминай размер

Пеан это или дольник

Ты — богоравный смерд

Пустотелых словес невольник

А вот Фонтанка черней графита,

живое небо по ней разлито,

трепещет, бьётся огромной рыбой —

вода большая идёт на убыль.

На спуске свалка — чего прибило —

лежало плохо да мимо плыло…

Меня, похоже, «прибило» тоже —

смотрю на воду — и дрожь по коже.

Всех и делов-то — финал премьеры.

Всё. Поезд прибыл. Привет, Люмьеры!

Всего, что было, уже не будет,

Рыбарь небесный поштучно удит

смотрящих в небо, идущих праздно…

Хоть и нелепый, а, всяко-разно,

был долгим праздник…

В доме тихо и тепло

Дети спят и спит собака

Ходят в небе облака

и Звезда подобна знаку

Указующему путь

Тем кто ночью смотрит в небо

Предугадывая срок

Превращения жизни в небыль

Пыли снежной тонкий флёр

Колыхаемый дыханием

Обрамляющий простор

Белым… Белыми стихами

Искривляет горизонт

Сотворя движенье в видах

Мне не спится нет огня

Шорох снега неба выдох

Обнадёживай меня

Страха моего не выдай

Здесь сам собой ложится под ноги пейзаж

Он заштрихован тенью подзаборной

И скомпонован из сарая и уборной

Такой вот лианозовский купаж

Бессмыслица вседневного житья

Жилья барачного бардачного уюта -

Вагон столыпинский

Камора и каюта -

Что хошь на выбор

И гуляй на все

И разгуляется сознанье на все сто

Как зэк откинувшийся

Эх - гуляй рванина!

Есть воля? Воли нет!

А есть равнина, точнее так

Есть облака и свет

Небес скруглённых к краю горизонта

со всех сторон

Вот так, смотри, навроде зонта

Или зонта

и чёрного листа

Землицы родненькой

Готовой лечь под ноги

Как пейзаж прекрасный и убогий

Что душу спас

птица летящая высоко

видит не эллина или грека

а истукана в чёрном

нелепом таком пальто

знаешь ещё из прошлого века

да ей-то и пофиг и всё равно

во что он одет

и куда идёт

где место сбора

и от каких ворот

поворот его ждёт

и насколько скоро

пролетит и забудет

а он дурак

заглядится на небо

увидит птицу

сам себе удивится

так мол растак

да на кой мне она

кто я с той высоты

кем я ей представляюсь

и при чём тут стать

раб я червь

или бог и царь

кем по факту являюсь

человеком в пальто

с шифоньерной тоской

распорядком ходьбы

от туда и до Туда

или солью земли

пепла горсткой золой

вставшим здесь на постой

соглядатаем чуда

подожди меня в проходном дворе

когда свистнет рак вон на той горе

на горе лысой поставь крестик плюсом

отпоёт басом меня ветер с флюсом

подожди меня в проходном дворе

когда с тенью тень лягут на заре

когда ночь взойдёт станет чёрным свет

подожди меня там где смысла нет

там где воет страх

там где стонет стих

там где жизни след

как на небе штрих