...Что касается рыбной ловли,
Своими удочками, похожими на оглобли.
Мы умудрялись вытаскивать на этот свет
Таких рыб, которым названья нет.
Влюблялись мы вместе, потому что так было проще.
Райские кущи находились на окраине рощи.
Там она гуляла и, кажется, даже жила.
Кормила какую-то птичку крошками со стола.
Потом приходил её дед и на столе играл в домино.
Другие деды проигрывали и переживали, как в кино.
Она возилась с куклами, не обращая внимания на
То, как мы прыгали с веток и кричали: война!
И мы её разлюбили, потому что ни разу не спасли.
Она не поднималась на наши корабли.
Сашке подарили металлический саксофон.
Сашка взял на полтона выше и превратился в сон...
...Пили грузинское вино, закусывали чем попало.
Где-то купались, а потом телебашня упала.
Снились шпангоуты и дуэльные пистолеты.
Я сидел на уроках физики по ту сторону света.
Да я и так узнал, какая она, сила трения.
Не такая уж сильная, приятная до одурения.
Утром влезал к ней в окно, мысленно сворачивал парашют.
Лежали тихо-тихо под одеялом, ждали, пока родители уйдут.
Как-то они вошли, я прикинулся муравьём,
Пролез между её ног и похоронил там себя живьём.
Они спросили: ко второму уроку? Она ответила: ай!
Курили на кухне и пили чай.
У меня до сих пор осталось полчашки или больше половины.
Память всю ночь стрекочет, показывает картины,
А то и просто пятна с зернистостью фотоплёнки.
Вот новогодний салат пронесли, а дальше совсем потёмки.
Это Бог вышел куда-то со своим фонариком вездесущим.
(Здесь должна быть строка, вроде тропинки, неизвестно куда ведущей)
Можно сплясать всё, что неподвластно уму.
Шаг вправо не расценивается никак,
Шаг влево не приравнивается ни к чему.
А вот и моя жена.
У неё две ноги и каждая из них длинна.
Спускаясь по лестнице, держась за перила,
Она иногда взлетает — проверяет силы.
А когда из троллейбуса выходит на тротуар,
За нею тянется необъятный шар.
Шуршит сеном, репьями, прошлогодней листвою.
Она спрашивает: «Что это такое?» А что это такое?
Я умён, хитёр, вчера ходил за пивом.
Какая-то баба назвала меня чертовски красивым.
А я не взглянул на неё. Вы представляете, даже не взглянул.
Мне намедни приснился туманный аул.
Всё бы хорошо, да на берегу Белого моря.
Со мной аксакал спорил. И я его переспорил.
Ух ты! Опять моя жена.
Наверно, с покупками — пойду взгляну на
Огромную картошку,
Моркови полкило.
Я в юности окрошку
Любил, но всё прошло.
И мыслимо ли это?
Над сумкой овощей
Увидел я поэта
Совсем других вещей.
Чупати Марья, урожд. Будберг, вдова капитана,
Эриксон Констанция, дочь поручика,
Собирали чернику, одну в рот, другую на донышко стакана
И попали под дождь волею случая.
Смирнова Олимпиада, дочь титулярного советника,
Николенкова Прасковья, сердобольная сестра,
Разговаривали, держась за доски штакетника,
И умолкли, увидев пролетающего комара.
Уман Тереза, дочь мещанина,
Феоктистова Клеопатра, сиделка,
Перелистывая репродукции неизвестных художников,
Обратили внимание на картину,
Где впивается в небо непонятная стрелка.
Смирнова Марфа, дочь умершего провиантского комиссионера,
Краузе Юлия, дочь почётного гражданина,
Слышали, что наступает новая эра,
Безрыбья, механизмов и пластилина.
Дружинина Марья, дочь коллежского регистратора,
Благовещенская Анастасия, дочь священника,
Не догадывались, что это эра вечного эскалатора,
Чёрных рубильников и ремонта помещений.
И когда она наступила, испуганные, они выправили осанки,
Стали повторять одно и то же в надежде, что их услышат.
Но пора, сёстры, Господь приготовил санки,
Выпал снег и остался лежать на одноэтажных крышах.
На скользкое небо не подняться без фуникулёра,
Но осторожными шажками, заглушая сердцебиенье,
Они двигались, держась за нить разговора.
Их видели с вертолёта: Марфа шла впереди,
За ней Анастасия — дочь священника.
Не будем говорить, какой там ветер,
Какое расстояние, Прасковья насчитала одну тысячу двести тридцать два,
Из них тридцать два она прожила на свете,
Остальное держала в уме, но растеряла, пока спала.
Уставшие, они съели по кусочку хлеба,
Перекрестили Прасковью, превратившуюся в сугроб.
Спи, лапа, в глазах твоих белое небо
Будет струиться, переворачиваться, не остановиться чтоб.
И заскользили вниз, подпрыгивая на трамплинах,
Ныли полозья, не оставляя следа на льду,
Закрывали глаза и видели
Пульсирующие перья павлина.
В две тысячи третьем году.
Кто это там на дорожке беговой
В синей майке разговаривает сам с собой?
Это мастер спорта по тяжёлой судьбе
Иван Иваныч Береговой говорит сам себе:
Вот жена убежала, но не жалуюсь, боже ты мой,
Прихожу домой, как будто к себе домой,
Лезу пальцами в солёные огурцы,
Зайдут мужики и скажут: Иваныч, не сцы.
А я им сома на свежей газете,
И сердце сжимается, словно за всё в ответе.
Зав. учебной частью Виктор Вольфрам
Ходил в пиджаке и ездил в Орёл по делам.
Но пришли достоверные сведения
Из источников компетентных,
Что он не человек, а природная рента
И цифра её несусветная.
За ним охотились люди, переодетые и секретные.
А он, ни ухом ни рылом, ехал себе из Орла,
Жевал бутерброд и пиво тянул из горла.
А на коленях, как будто живой,
Платок шевелился шёлковый, носовой.
Южное Бутово вылезло из-под земли.
Бабка умерла, открыли сберкнижку,
Там всякие суммы оканчивались на нули.
Родственники прибежали шумной толпой,
Даже дядька Степан забросил дачу и перегной,
Напялил бабкин передник и на всех готовил неделю,
Пока делили наследство, рылись в ящиках,
Нашли «репку-сеялку» и не знали, что с ней делать.
Где ещё бабка, разве что на магнитном носителе,
Будет всегда молода и приятна чертовски.
Закат догорел, на галёрке сидят телезрители,
Видят Луну и решают, что это Котовский.
Хочу быть Ахматовой,
И чтобы Рейн был у меня на посылках.
Молоко можно в пакетах,
А кефир непременно в бутылках.
Жила бы в Коломне, ездила на трамвае,
Меня бы с кондуктором путали и деньги давали.
Компактная сумочка, величественный кивок.
Я Ахматова, говорю, а они:
Да мы узнали вас, фрекен Бок.
Над Чусовым поднимается «лисий хвост».
Полина, ссутулившись, преодолевает мост,
Швейная машинка в руке, ключик в кармане:
Родите меня как блондинку, в чулках от Армани,
Чтоб нежные пальцы и пуговками соски,
Вокруг подъемные краны – строительные мужики.
Уж я бы росла, строилась, свешивалась с балкона,
Воздушные поцелуи пускала и питалась планктоном.
Но крикнул прораб, с усов сдувая тополиный пух:
Иваныч, ты в натуре совсем опух?
Чё ты привез? Это не цемент, это какая-то потебня.
Но едет бетономешалка, всеми согласными шевеля.
А в зеркале заднего вида, тощая, как иваси,
Мелькает Полина,
Молчит, о чем её не спроси.
Что ищешь в морзянке коротких частот?
Сегодня твой чёрный архангел поёт,
А рядом хрипит, пропадая в шумах,
Уставший за день полководец Аллах.
Воркуют на языке непонятном
Бумажные голуби восьмидесятых.
Одну и единственную вижу тюрьму:
Язык – это якорь и тянет ко дну.
Что – песня любви, где и так всё знакомо?
Моя дорогая, оставь себя дома,
Меня же оставь средь сибирских болот,
Где чахлые ёлки и клюква растет.
Вот только заткнулся бы, чёрт побери,
Голос внутри.
Мне неба не надо, не надо росы,
Ни чаек прожорливых Куршской косы,
За кадром со мной разберутся, шутя,
Два ангела взрослых и ангел-дитя.
Мечется в кабине Белла Исааковна,
Давит на кнопки и уже начинает рыдать.
Муж выносил помойное ведро после завтрака,
Сразу всё понял и жену побежал извлекать.
Видит: топчутся тапочки парусиновые,
Розовая ночнушка выглядывает из-под халата.
Он схватился руками, напряг лошадиные силы,
Дрогнули тросы и раздвинулись двери как надо.
По этому случаю Белла Исааковна поставила тесто.
Заполночь пили чай и говорили о многом.
Знаешь, Белла, я буду спать рядом, там моё место,
Мало ли что, трясение земли, или воздушная эта тревога.
И они полетели, как осенние листья.
Белла Исааковна чихала от уличной пыли.
Он притворялся кузнечиком, притворялся рысью,
А кем ещё притвориться, чтобы любили?
Родился на родине, делал приборы,
включал на досуге небесные хоры,
уехал, приехал, опять опоздал,
сбежал из медпункта, попал в арсенал.
Женился на женщине, спал беспробудно,
внутри затонуло торговое судно.
Чувствовал, сердце как с ритма сбивается.
Ветер затих, а собака кусается.
Я охраняю тебя и страну,
золото это и кразелиты,
карту в масштабе один к одному,
сваи, что в мёрзлую землю забиты,
сухой борщевик вдоль дороги-дороги,
речку бездомную слева по борту,
ток однофазный, высокие слоги,
загнанных в рай и отправленных к черту.
Стелется пар над бассейном «Москва».
Села метла в Шереметьево-2.
Загород едет рассада в авто.
Кто тебя ловит? И вертит никто.
1.
Сложилось так: её каким-то ветром
вдруг принесло. Она жила в Сосновке.
И вот-те нате — Ленинский проспект.
Восторг от вида, от инфраструктуры.
Мы, суки-москвичи, того не ценим,
ведь нам досталось всё за просто так.
Сначала к ней гадалка приходила
и что-то говорила в темноте.
Потом мужик пытался приручить,
указывал, что есть и как готовить.
Поскольку он Сосновку посещал,
у них возникла тема разговора
духовно общая. И прочий променад.
Но развалилось всё. Ходила в церковь,
воткнула свечку не туда. Опять гадалка
сидела с ней в кромешной темноте.
И вычитав у Милана Кундеры,
что новой жизни просто не бывает,
что матерьял состав свой не изменит,
хоть крась его, хоть заливай гудроном,
она, похожая на плюшевую свинку,
взяла и тронулась умом назло соседям.
Ночами громко пела, а рыдать
ходила почему-то на площадку,
где баночка бычков и мусоропровод
томился тоже ожиданьем чуда.
А так сложилось дальше: я не знал,
куда пристроить старый холодильник.
И встретил тут её и полюбил.
За что — не ясно, но однако сильно.
Приснился Бродский, явно не к добру,
кричит: прочти, вот книга обо мне,
не слушай Рейна, Наймана не слушай,
они всё врут, особенно Довлатов.
2.
Сосновка вот: колхозный «кукурузник»
над поймой расточает аромат
неведомых каких-то химикалий.
И зорко наблюдает Заболоцкий —
чудесным земледелиям свидетель,
как кочаны капусты смотрят вверх
до первых слёз от жгучего лекарства.
Электрик Витя весь рабочий день
сгущает краски и читает книгу,
где Ришелье свои танцует танцы
и Анне мстит за страшные обломы.
Но что-то не даёт ему дышать.
Не Ришелье, а Вите. Он не может
пойти на выдох, не уйдя на вдох.
Мотает головой, скрипит зубами
и видит точку в небе. Но она
пульсирует и закрывает солнце.
Под вечер отпускает. И приладив
умело «кошки», лезет он на столб
и видит крыш остывший рубероид.
До горизонта — крыши и столбы
3.
Говорят, что Сосновку не видно совсем
с высоты Боинга 737.
Промелькнут иногда полоска песка и дымы.
Где же мы, увеличенные во сто крат? Где же мы,
пережившие районирование и межевание,
сломавшие язык на том, чему есть простое название?
А вот, как сказал бы поэт, отразились в зрачках
дородной девицы из Высшего Волочка,
что ни ветра не замечая, ни снегопада,
несёт поцелуй кому надо.
Памяти билета № 1472407101857 MOSCOW SHEREMETYEVO —CASABLANCA MOHAMMED V
А начать бы хотел с поливальных машин.
Почему? Я не знаю конкретных причин.
Вероятно, их просто люблю.
У поэта Дьячкова есть где-то строка,
там грибник обнимает грибы за бока,
а кончается чем-то другим.
А ведь он и точнее, и лучше меня,
потому его тщательно носит земля,
а меня не всегда, не везде.
Мне бы только границу скорее пройти,
улететь, приземлиться и с трапа сойти.
Но меняется смена. Я жду.
Пограничница сонно поводит плечом,
ставит штамп, говорящий кому-то. О чём?
И украдкой глядит в телефон.
Шуршит звуковая дорожка.
В Казани повесилась кошка.
А здесь под крылом проплывает мечеть,
такая большая, что хочется петь.
Похожая на крематорий,
сказал бы священник Григорий.
Ему лишь дай волю и правильный сан,
он всю Касабланку бы выправил сам.
Звучал бы в трубе её главной
воинственный хор православный.
Пятый Муха́ммед. Везде Жан Рено.
На полном ходу не посмотришь кино.
Мерещатся наши задворки.
Котельные, лестницы, пара старух,
собаки, давно потерявшие нюх,
мышей вездесущие норки.
И в этой тоске среднерусских равнин
ты царь, режиссёр и центральный раввин,
но дай перед смертью напиться
воды из свиного копытца.
Деревня Тарфая храпит по ночам,
а днём, не стесняясь морщин,
себя предлагает любить по частям
в пыли бесконечных руин.
И если по Брайлю тебя не стошнит,
нащупаешь вдруг удивительный вид.
И грудь существа, что навеял Дали,
оттянешь до самой песчаной земли.
И фронт Полисарио встанет стеной,
сто минных полей у него за спиной.
Цапля взлетает, пикирует вниз,
цапля по имени Абдельазиз.
Я же бессрочную службу тяну,
не представляя границы длину.
Меня записали в скрижаль блокпостов.
Виновен, причастен к подрыву основ.
Не устранён, не посажен в тюрьму.
И не привязан уже ни к чему.
Как точнее сказать, прихрамывает или подволакивает ногу?
Шуба из вороньих перьев. Ветер и снег.
Её привёз красный трамвай. Она переходит дорогу
медленнее всех.
Твои слезы солёные или горькие?
Почему стоны такие громкие?
И почему, поворачиваясь спиной,
каждый раз оказываешься подо мной?
Почему? Почему? Потому…
И неслышно исчезла. На стуле забыла
железную куклу, одетую в чёрную бахрому.
Как последнюю силу.
Меня спрашивают,
каждая на свой манер,
Что за кукла висит такая страшная?
– Лавальер.
Стихотворение моё хромое,
чтобы не слиться с другими,
возьми её имя.
Проснёшься не в своей кровати,
на электронном циферблате
мерцает только слово бля.
Лежишь, как русская земля.
Маршрут построен. Сердце в норме.
Вот пограничник ходит в форме,
горят стигматы на плечах,
подвижен в членах, скуп в речах.
Как по-литовски будет время?
Я уж не помню. И когда
зимы стеклянное растенье
пришло в большие города.
Средь белого, должно быть, шума,
как проходимец Аладдин,
я вбил случайно имя Ума
в свой файл Без имени1.
В тебе есть кратеры и лунки.
И если с населённым пунктом
тебя каким-нибудь сравнить,
то это будет город Дахла,
где никогда тобой не пахло,
да и сейчас не может быть.
Зима застряла в человеке.
Все фонари ушли в аптеки.
Всю ночь на улице метель.
Коты хранят своё молчанье,
чтоб появиться неслучайно
и утащить тебя в постель.
Муж разгадывает кроссворд.
Медленно открывает рот:
первая буква “о”, вторая “а”.
Головой качает, но не качается голова:
нет таких слов, это какой-то бред.
Жена переключается с завтрака на обед.
Перед тем, как заняться сексом, он истребляет мух,
смотрит на ногти, напрягает мозг, но напрягается слух.
И последняя, сонная, еле живая,
взлетает, как боинг себя от стола отрывая.
…Из соседней квартиры приглушенный звук,
то ли музыка это, то ли дети отбились от рук.
Будрайтис фотографирует снег
Оптика, микросхемы — всего этого и не надо,
если ты посреди снегопада.
Достаточно лишь моргнуть.
и попробуй, забудь.
Лишнее потом удаляется.
Всё, что кажется снегом, но им не является.
Дома, деревья, кривые дороги,
зимние неопрятные травы.
Даже птицы, которые,
казалось бы, имеют право
дополнять такие пейзажи.
Но нет. Идут в топку и они даже.
И вот.
собранный как-то из Lego
в одном подмосковном селе,
иду по литовскому снегу.
А смысл ходить по земле?
...Что касается рыбной ловли,
Своими удочками, похожими на оглобли.
Мы умудрялись вытаскивать на этот свет
Таких рыб, которым названья нет.
Влюблялись мы вместе, потому что так было проще.
Райские кущи находились на окраине рощи.
Там она гуляла и, кажется, даже жила.
Кормила какую-то птичку крошками со стола.
Потом приходил её дед и на столе играл в домино.
Другие деды проигрывали и переживали, как в кино.
Она возилась с куклами, не обращая внимания на
То, как мы прыгали с веток и кричали: война!
И мы её разлюбили, потому что ни разу не спасли.
Она не поднималась на наши корабли.
Сашке подарили металлический саксофон.
Сашка взял на полтона выше и превратился в сон...
...Пили грузинское вино, закусывали чем попало.
Где-то купались, а потом телебашня упала.
Снились шпангоуты и дуэльные пистолеты.
Я сидел на уроках физики по ту сторону света.
Да я и так узнал, какая она, сила трения.
Не такая уж сильная, приятная до одурения.
Утром влезал к ней в окно, мысленно сворачивал парашют.
Лежали тихо-тихо под одеялом, ждали, пока родители уйдут.
Как-то они вошли, я прикинулся муравьём,
Пролез между её ног и похоронил там себя живьём.
Они спросили: ко второму уроку? Она ответила: ай!
Курили на кухне и пили чай.
У меня до сих пор осталось полчашки или больше половины.
Память всю ночь стрекочет, показывает картины,
А то и просто пятна с зернистостью фотоплёнки.
Вот новогодний салат пронесли, а дальше совсем потёмки.
Это Бог вышел куда-то со своим фонариком вездесущим.
(Здесь должна быть строка, вроде тропинки, неизвестно куда ведущей)
Можно сплясать всё, что неподвластно уму.
Шаг вправо не расценивается никак,
Шаг влево не приравнивается ни к чему.
А вот и моя жена.
У неё две ноги и каждая из них длинна.
Спускаясь по лестнице, держась за перила,
Она иногда взлетает — проверяет силы.
А когда из троллейбуса выходит на тротуар,
За нею тянется необъятный шар.
Шуршит сеном, репьями, прошлогодней листвою.
Она спрашивает: «Что это такое?» А что это такое?
Я умён, хитёр, вчера ходил за пивом.
Какая-то баба назвала меня чертовски красивым.
А я не взглянул на неё. Вы представляете, даже не взглянул.
Мне намедни приснился туманный аул.
Всё бы хорошо, да на берегу Белого моря.
Со мной аксакал спорил. И я его переспорил.
Ух ты! Опять моя жена.
Наверно, с покупками — пойду взгляну на
Огромную картошку,
Моркови полкило.
Я в юности окрошку
Любил, но всё прошло.
И мыслимо ли это?
Над сумкой овощей
Увидел я поэта
Совсем других вещей.
Чупати Марья, урожд. Будберг, вдова капитана,
Эриксон Констанция, дочь поручика,
Собирали чернику, одну в рот, другую на донышко стакана
И попали под дождь волею случая.
Смирнова Олимпиада, дочь титулярного советника,
Николенкова Прасковья, сердобольная сестра,
Разговаривали, держась за доски штакетника,
И умолкли, увидев пролетающего комара.
Уман Тереза, дочь мещанина,
Феоктистова Клеопатра, сиделка,
Перелистывая репродукции неизвестных художников,
Обратили внимание на картину,
Где впивается в небо непонятная стрелка.
Смирнова Марфа, дочь умершего провиантского комиссионера,
Краузе Юлия, дочь почётного гражданина,
Слышали, что наступает новая эра,
Безрыбья, механизмов и пластилина.
Дружинина Марья, дочь коллежского регистратора,
Благовещенская Анастасия, дочь священника,
Не догадывались, что это эра вечного эскалатора,
Чёрных рубильников и ремонта помещений.
И когда она наступила, испуганные, они выправили осанки,
Стали повторять одно и то же в надежде, что их услышат.
Но пора, сёстры, Господь приготовил санки,
Выпал снег и остался лежать на одноэтажных крышах.
На скользкое небо не подняться без фуникулёра,
Но осторожными шажками, заглушая сердцебиенье,
Они двигались, держась за нить разговора.
Их видели с вертолёта: Марфа шла впереди,
За ней Анастасия — дочь священника.
Не будем говорить, какой там ветер,
Какое расстояние, Прасковья насчитала одну тысячу двести тридцать два,
Из них тридцать два она прожила на свете,
Остальное держала в уме, но растеряла, пока спала.
Уставшие, они съели по кусочку хлеба,
Перекрестили Прасковью, превратившуюся в сугроб.
Спи, лапа, в глазах твоих белое небо
Будет струиться, переворачиваться, не остановиться чтоб.
И заскользили вниз, подпрыгивая на трамплинах,
Ныли полозья, не оставляя следа на льду,
Закрывали глаза и видели
Пульсирующие перья павлина.
В две тысячи третьем году.
Кто это там на дорожке беговой
В синей майке разговаривает сам с собой?
Это мастер спорта по тяжёлой судьбе
Иван Иваныч Береговой говорит сам себе:
Вот жена убежала, но не жалуюсь, боже ты мой,
Прихожу домой, как будто к себе домой,
Лезу пальцами в солёные огурцы,
Зайдут мужики и скажут: Иваныч, не сцы.
А я им сома на свежей газете,
И сердце сжимается, словно за всё в ответе.
Зав. учебной частью Виктор Вольфрам
Ходил в пиджаке и ездил в Орёл по делам.
Но пришли достоверные сведения
Из источников компетентных,
Что он не человек, а природная рента
И цифра её несусветная.
За ним охотились люди, переодетые и секретные.
А он, ни ухом ни рылом, ехал себе из Орла,
Жевал бутерброд и пиво тянул из горла.
А на коленях, как будто живой,
Платок шевелился шёлковый, носовой.
Южное Бутово вылезло из-под земли.
Бабка умерла, открыли сберкнижку,
Там всякие суммы оканчивались на нули.
Родственники прибежали шумной толпой,
Даже дядька Степан забросил дачу и перегной,
Напялил бабкин передник и на всех готовил неделю,
Пока делили наследство, рылись в ящиках,
Нашли «репку-сеялку» и не знали, что с ней делать.
Где ещё бабка, разве что на магнитном носителе,
Будет всегда молода и приятна чертовски.
Закат догорел, на галёрке сидят телезрители,
Видят Луну и решают, что это Котовский.
Хочу быть Ахматовой,
И чтобы Рейн был у меня на посылках.
Молоко можно в пакетах,
А кефир непременно в бутылках.
Жила бы в Коломне, ездила на трамвае,
Меня бы с кондуктором путали и деньги давали.
Компактная сумочка, величественный кивок.
Я Ахматова, говорю, а они:
Да мы узнали вас, фрекен Бок.
Над Чусовым поднимается «лисий хвост».
Полина, ссутулившись, преодолевает мост,
Швейная машинка в руке, ключик в кармане:
Родите меня как блондинку, в чулках от Армани,
Чтоб нежные пальцы и пуговками соски,
Вокруг подъемные краны – строительные мужики.
Уж я бы росла, строилась, свешивалась с балкона,
Воздушные поцелуи пускала и питалась планктоном.
Но крикнул прораб, с усов сдувая тополиный пух:
Иваныч, ты в натуре совсем опух?
Чё ты привез? Это не цемент, это какая-то потебня.
Но едет бетономешалка, всеми согласными шевеля.
А в зеркале заднего вида, тощая, как иваси,
Мелькает Полина,
Молчит, о чем её не спроси.
Что ищешь в морзянке коротких частот?
Сегодня твой чёрный архангел поёт,
А рядом хрипит, пропадая в шумах,
Уставший за день полководец Аллах.
Воркуют на языке непонятном
Бумажные голуби восьмидесятых.
Одну и единственную вижу тюрьму:
Язык – это якорь и тянет ко дну.
Что – песня любви, где и так всё знакомо?
Моя дорогая, оставь себя дома,
Меня же оставь средь сибирских болот,
Где чахлые ёлки и клюква растет.
Вот только заткнулся бы, чёрт побери,
Голос внутри.
Мне неба не надо, не надо росы,
Ни чаек прожорливых Куршской косы,
За кадром со мной разберутся, шутя,
Два ангела взрослых и ангел-дитя.
Мечется в кабине Белла Исааковна,
Давит на кнопки и уже начинает рыдать.
Муж выносил помойное ведро после завтрака,
Сразу всё понял и жену побежал извлекать.
Видит: топчутся тапочки парусиновые,
Розовая ночнушка выглядывает из-под халата.
Он схватился руками, напряг лошадиные силы,
Дрогнули тросы и раздвинулись двери как надо.
По этому случаю Белла Исааковна поставила тесто.
Заполночь пили чай и говорили о многом.
Знаешь, Белла, я буду спать рядом, там моё место,
Мало ли что, трясение земли, или воздушная эта тревога.
И они полетели, как осенние листья.
Белла Исааковна чихала от уличной пыли.
Он притворялся кузнечиком, притворялся рысью,
А кем ещё притвориться, чтобы любили?
Родился на родине, делал приборы,
включал на досуге небесные хоры,
уехал, приехал, опять опоздал,
сбежал из медпункта, попал в арсенал.
Женился на женщине, спал беспробудно,
внутри затонуло торговое судно.
Чувствовал, сердце как с ритма сбивается.
Ветер затих, а собака кусается.
Я охраняю тебя и страну,
золото это и кразелиты,
карту в масштабе один к одному,
сваи, что в мёрзлую землю забиты,
сухой борщевик вдоль дороги-дороги,
речку бездомную слева по борту,
ток однофазный, высокие слоги,
загнанных в рай и отправленных к черту.
Стелется пар над бассейном «Москва».
Села метла в Шереметьево-2.
Загород едет рассада в авто.
Кто тебя ловит? И вертит никто.
1.
Сложилось так: её каким-то ветром
вдруг принесло. Она жила в Сосновке.
И вот-те нате — Ленинский проспект.
Восторг от вида, от инфраструктуры.
Мы, суки-москвичи, того не ценим,
ведь нам досталось всё за просто так.
Сначала к ней гадалка приходила
и что-то говорила в темноте.
Потом мужик пытался приручить,
указывал, что есть и как готовить.
Поскольку он Сосновку посещал,
у них возникла тема разговора
духовно общая. И прочий променад.
Но развалилось всё. Ходила в церковь,
воткнула свечку не туда. Опять гадалка
сидела с ней в кромешной темноте.
И вычитав у Милана Кундеры,
что новой жизни просто не бывает,
что матерьял состав свой не изменит,
хоть крась его, хоть заливай гудроном,
она, похожая на плюшевую свинку,
взяла и тронулась умом назло соседям.
Ночами громко пела, а рыдать
ходила почему-то на площадку,
где баночка бычков и мусоропровод
томился тоже ожиданьем чуда.
А так сложилось дальше: я не знал,
куда пристроить старый холодильник.
И встретил тут её и полюбил.
За что — не ясно, но однако сильно.
Приснился Бродский, явно не к добру,
кричит: прочти, вот книга обо мне,
не слушай Рейна, Наймана не слушай,
они всё врут, особенно Довлатов.
2.
Сосновка вот: колхозный «кукурузник»
над поймой расточает аромат
неведомых каких-то химикалий.
И зорко наблюдает Заболоцкий —
чудесным земледелиям свидетель,
как кочаны капусты смотрят вверх
до первых слёз от жгучего лекарства.
Электрик Витя весь рабочий день
сгущает краски и читает книгу,
где Ришелье свои танцует танцы
и Анне мстит за страшные обломы.
Но что-то не даёт ему дышать.
Не Ришелье, а Вите. Он не может
пойти на выдох, не уйдя на вдох.
Мотает головой, скрипит зубами
и видит точку в небе. Но она
пульсирует и закрывает солнце.
Под вечер отпускает. И приладив
умело «кошки», лезет он на столб
и видит крыш остывший рубероид.
До горизонта — крыши и столбы
3.
Говорят, что Сосновку не видно совсем
с высоты Боинга 737.
Промелькнут иногда полоска песка и дымы.
Где же мы, увеличенные во сто крат? Где же мы,
пережившие районирование и межевание,
сломавшие язык на том, чему есть простое название?
А вот, как сказал бы поэт, отразились в зрачках
дородной девицы из Высшего Волочка,
что ни ветра не замечая, ни снегопада,
несёт поцелуй кому надо.
Памяти билета № 1472407101857 MOSCOW SHEREMETYEVO —CASABLANCA MOHAMMED V
А начать бы хотел с поливальных машин.
Почему? Я не знаю конкретных причин.
Вероятно, их просто люблю.
У поэта Дьячкова есть где-то строка,
там грибник обнимает грибы за бока,
а кончается чем-то другим.
А ведь он и точнее, и лучше меня,
потому его тщательно носит земля,
а меня не всегда, не везде.
Мне бы только границу скорее пройти,
улететь, приземлиться и с трапа сойти.
Но меняется смена. Я жду.
Пограничница сонно поводит плечом,
ставит штамп, говорящий кому-то. О чём?
И украдкой глядит в телефон.
Шуршит звуковая дорожка.
В Казани повесилась кошка.
А здесь под крылом проплывает мечеть,
такая большая, что хочется петь.
Похожая на крематорий,
сказал бы священник Григорий.
Ему лишь дай волю и правильный сан,
он всю Касабланку бы выправил сам.
Звучал бы в трубе её главной
воинственный хор православный.
Пятый Муха́ммед. Везде Жан Рено.
На полном ходу не посмотришь кино.
Мерещатся наши задворки.
Котельные, лестницы, пара старух,
собаки, давно потерявшие нюх,
мышей вездесущие норки.
И в этой тоске среднерусских равнин
ты царь, режиссёр и центральный раввин,
но дай перед смертью напиться
воды из свиного копытца.
Деревня Тарфая храпит по ночам,
а днём, не стесняясь морщин,
себя предлагает любить по частям
в пыли бесконечных руин.
И если по Брайлю тебя не стошнит,
нащупаешь вдруг удивительный вид.
И грудь существа, что навеял Дали,
оттянешь до самой песчаной земли.
И фронт Полисарио встанет стеной,
сто минных полей у него за спиной.
Цапля взлетает, пикирует вниз,
цапля по имени Абдельазиз.
Я же бессрочную службу тяну,
не представляя границы длину.
Меня записали в скрижаль блокпостов.
Виновен, причастен к подрыву основ.
Не устранён, не посажен в тюрьму.
И не привязан уже ни к чему.
Как точнее сказать, прихрамывает или подволакивает ногу?
Шуба из вороньих перьев. Ветер и снег.
Её привёз красный трамвай. Она переходит дорогу
медленнее всех.
Твои слезы солёные или горькие?
Почему стоны такие громкие?
И почему, поворачиваясь спиной,
каждый раз оказываешься подо мной?
Почему? Почему? Потому…
И неслышно исчезла. На стуле забыла
железную куклу, одетую в чёрную бахрому.
Как последнюю силу.
Меня спрашивают,
каждая на свой манер,
Что за кукла висит такая страшная?
– Лавальер.
Стихотворение моё хромое,
чтобы не слиться с другими,
возьми её имя.
Проснёшься не в своей кровати,
на электронном циферблате
мерцает только слово бля.
Лежишь, как русская земля.
Маршрут построен. Сердце в норме.
Вот пограничник ходит в форме,
горят стигматы на плечах,
подвижен в членах, скуп в речах.
Как по-литовски будет время?
Я уж не помню. И когда
зимы стеклянное растенье
пришло в большие города.
Средь белого, должно быть, шума,
как проходимец Аладдин,
я вбил случайно имя Ума
в свой файл Без имени1.
В тебе есть кратеры и лунки.
И если с населённым пунктом
тебя каким-нибудь сравнить,
то это будет город Дахла,
где никогда тобой не пахло,
да и сейчас не может быть.
Зима застряла в человеке.
Все фонари ушли в аптеки.
Всю ночь на улице метель.
Коты хранят своё молчанье,
чтоб появиться неслучайно
и утащить тебя в постель.
Муж разгадывает кроссворд.
Медленно открывает рот:
первая буква “о”, вторая “а”.
Головой качает, но не качается голова:
нет таких слов, это какой-то бред.
Жена переключается с завтрака на обед.
Перед тем, как заняться сексом, он истребляет мух,
смотрит на ногти, напрягает мозг, но напрягается слух.
И последняя, сонная, еле живая,
взлетает, как боинг себя от стола отрывая.
…Из соседней квартиры приглушенный звук,
то ли музыка это, то ли дети отбились от рук.
Будрайтис фотографирует снег
Оптика, микросхемы — всего этого и не надо,
если ты посреди снегопада.
Достаточно лишь моргнуть.
и попробуй, забудь.
Лишнее потом удаляется.
Всё, что кажется снегом, но им не является.
Дома, деревья, кривые дороги,
зимние неопрятные травы.
Даже птицы, которые,
казалось бы, имеют право
дополнять такие пейзажи.
Но нет. Идут в топку и они даже.
И вот.
собранный как-то из Lego
в одном подмосковном селе,
иду по литовскому снегу.
А смысл ходить по земле?