Что они делают со мною! Они льют мне на голову холодную воду.

...С одной стороны море, с другой Италия: вон и русские избы виднеют.

Н.В.Гоголь

Нас свезли в Строгино или Мневники,

В типовые вселили дома,

И живут в тех домах шизофреники,

И не знают, что сходят с ума.

Неизвестно, как это случается.

Вдруг случается, нас не спрося.

С тем случается, с этим случается,

И безумеет нация вся.

Колдуном наши души похищены,

Заморожены в первом кругу,

Может, все мы в России Поприщины,

Да о том никому ни гу-гу.

Наша совесть снегами завалена,

На три метра промёрзла во льду,

А квитанция в сейфе у Сталина,

А сам Сталин с тем сейфом в аду.

Нам одели халатики серые,

Завязали узлом рукава,

И мы сами не знаем, что делаем,

И не те повторяем слова.

А под окнами ходит униженно

Мать Россия с котомкой своей,

Чтоб на нас посмотреть, на остриженных,

На убогих своих сыновей.

Пожалей ты детей неутешенных!

Что ж они нам вздохнуть не дают!

И лапшу всё нам на уши вешают,

И всё воду на голову льют!

Где ж ты, где ж ты, полоска бетонная?

Где ж ты, линия взлётных огней?

Где ж ты, тёмная ночка бездомная?

Где ж ты, резвая тройка коней?

Мы летим над родной аномалией,

Где магнитная скрыта руда.

Нам бы с этого света подалее,

Чтоб его не видать никогда!

Вот выносят нас кони заветные

Прямо к морю, и в блеске луны

Сосны тёмные, рыла ракетные

И Италия с той стороны.

Ходят по морю волны, как пленники,

Бьют о берег, и всюду одно:

И у нас, и в Италии - Мневники,

И с обеих сторон Строгино.

Наивный Гамлет хочет цепь разбить,

Взять два звена из всей цепи сомнений.

Но мир не знает роковых мгновений,

Не существует «быть или не быть» —

Вот в чём разгадка наших преступлений.

Примета времени — молчанье,

Могучих рек земли мельчанье,

Ночей кромешных пустота

И дел сердечных простота.

Как обесценены слова…

Когда-то громкие звучанья

Не выдержали развенчанья.

Примета времени — молчанье.

Примета времени — молчанье.

Предпраздничная кутерьма…

Ноябрьский ветер, злой и хлёсткий,

Безчинствует на перекрёстке.

Стоят такси, оцепенев,

И не мигают светофоры,

По главной улице в стране

Проходят бронетранспортёры.

Проходят танки по Москве,

И только стёкол дребезжанье.

Прохожий ёжится в тоске.

Примета времени — молчанье.

Мысль бьётся рыбою об лёд,

И впрямь, и вкривь, в обход, в облёт.

И что ж — живой воды журчанье

Сковало льдом повсюду сплошь.

Мысль изречённая есть ложь.

Примета времени — молчанье.

Не вскакивать ночами,

Не попадать впросак,

Не стукаться о память,

Как о дверной косяк.

Накладываю вето

На меты прошлых лет…

Но где былого нету,

Там будущего нет.

Памяти Ирочки

I

Хочу хоть раз постигнуть мир,

А там весь век лежать в падучей,

Хочу уверовать на миг

В единственность своих созвучий.

Но кисть не передаст мечты,

Быть может, смысл в напрасном тщенье.

Чем тоньше схвачены черты,

Тем отдалённей воплощенье.

II

Я был в зазеркалье,

Я видел его —

Холодная плоскость,

Где нет ничего.

И я это понял,

И стал я нищей,

Ведь мир — это поле,

Где нету вещей.

Лишь поле, лишь плато,

Лишь плоскость скольженья,

Где время есть плата

За воображенье.

IV

Конечно, наш Господь безбожник,

Поскольку Бога нет над Ним.

Он беспощаден, как художник

К произведениям своим.

И, одержимый, словно Врубель,

Он сам не знает, что творит:

Нечаянно шедевр погубит

И вновь уже не повторит.

V

Не повторяются мгновенья,

И не научена рука

Запоминать прикосновенья,

Куда уносит нас река —

Недолговечных, как растенья,

Бесформенных, как облака.

Душа моя, дева немая,

Зачем я с тобой не молчу,

Дурацкий колпак надеваю,

Дурацкие шутки шучу.

Пока так нелепо и жалко

Треплю языком о пустом,

Танцует душа, как русалка

С раздвоенным рыбьим хвостом.

Что-то завтра

С нами станет,

Тяжёл камень

Шею тянет.

Чужих мыслей

Ходы лисьи.

В душе нищей

Бесы рыщут.

Нет ничего смешней мужчины,

Когда в печали и тоске

Сидит он, теребя морщины,

В кальсонах и одном носке.

Он всё хитрит и половинит,

Носок наденет, снова сымет

И взять никак не может в толк,

Что выше: чувство или долг?

О, как мы к женщине глухи,

Её себе считая ровней,

Мы посвящаем ей стихи,

Мы говорим: ты помнишь, помнишь?

Мы говорим ей: ты забыла

Тот пляж, тот сад и то авто.

А женщина не то любила

И помнила совсем не то.

День, утомлённый сонной ленью,

Вдруг опускает повода,

Я снова пропустил мгновенье,

Когда рождается звезда,

И возникает в тихой дали

Ещё синеющих небес

Та звёздочка нежней печали

И месяц, тонкий, как порез.

Там, где свалил меня запой,

На Трубной или Самотёчной,

Я, непотребный и тупой,

Лежал в канавке водосточной.

Шёл от меня блевотный дух,

И мне явился некий дух,

И он в меня свой взор вперил,

И крылья огненны расправил,

И полдуши он мне спалил,

А полдуши он мне оставил.

И было небо надо мной,

И в небе вился тучный рой,

Подобный рою тлей и мушек,

Душ, половинчатых душой,

И четверть-душ и душ-осьмушек,

И легионы душ, чью суть

Очерчивали лишь пунктиры,

Где от души осталось чуть,

Где вместо душ зияли дыры.

И плыли надо мной стада,

Стыдящихся на треть стыда,

Познавших честь на четверть чести,

А я желал быть с ними вместе.

И ангел их хлестал бичом,

И жёг кипящим сургучом,

И пламень тек по этой моли,

Но пламень был им нипочём, —

Они не чувствовали боли.

И он сказал мне: — Воспари!

Ты — их певец. Они — твои. —

И разразился странным смехом.

Подобный грохоту громов,

Тот смех гремел среди домов

И в стёклах отдавался эхом.

VIII

С утра Лаура не одета.

В квартире у неё бедлам.

Она петрарковским сонетом

Петрарку хлещет по губам:

— Зачем ко мне, Петрарка, ходишь?

Зачем ты глаз с меня не сводишь?

Во мне нашёл ты колорит!

А я живу с плешивым мужем,

А у меня треска на ужин,

И у детей моих колит.

И вот идёт домой Петрарка.

От прозы мысли далеки.

Он думает о том, как ярко

Опишет взмах её руки.

IX

Относительно уюта —

Ожидается уют.

Одноместную каюту

Всем когда-нибудь дают.

Относительно покоя —

Обещается покой

Под тяжёлою такою

Деревянною доской.

Относительно удачи —

Не предвидится удач.

Тут меня переиначить

Не сумеешь ты, хоть плачь!

Всё, что в этой жизни нужно,

Нам судьба наворожит:

Половина жизни — служба,

Половина жизни — быт.

Что от этого осталось,

То и нам с тобой досталось,

Нам одним принадлежит.

«Мы друга в беде не бросим,

И ты за него борись.

Вот так!» — говорил Иосиф.

«Да, но…» — возразил Борис.

«Живот положить за друга —

Прекрасней поступка нет.

А участь живого трупа…»

«Да, но…— возразил поэт. —

Товарищ скорей по цеху,

А это не то, что друг».

«Испуг, — отвечал со смехом

Диктатор, — всегда испуг!»

«Да, но… от событий грозных

Тень ляжет на вас со мной.

Нам надо, пока не поздно,

Про вечность…» — Гудки, отбой.

Диктатор при этом слове

Почувствовал вдруг озноб

И свой увидал в сосновых

Венках и знамёнах гроб.

Себя ощутил как камень,

Летящий стремглав. Да, но

Летящий стремглав веками,

Всё падающий на дно.

Памяти В. Хлебникова

Кто сказал: «Рабы не мы?»

Подневольные фонемы

За решёткою тюрьмы —

Мы, рабы, как прежде немы.

Вырви парус из снастей.

Развяжи несчастным руки.

Пусть бегут из крепостей

Словом скованные звуки.

Дай свободу звуку «У»!

И в неведении счастливом

«У» умчится в синеву,

Отливая черносливом.

Отпусти на волю «И»!

В нежной хвое, пышных кронах

Пусть себе резвится «И»,

Средь полей, полей зелёных.

Дай свободу звуку «И»!

Пусть звучит он как зевота,

И златое «О» кати

В золочёные ворота.

Он ищет читателя, ищет

Сквозь толщу столетий, и вот —

Один сумасшедший — напишет,

Другой сумасшедший — прочтёт.

Сквозь сотни веков, через тыщи,

А может, всего через год —

Один сумасшедший — напишет,

Другой сумасшедший — прочтёт.

Ты скажешь: «Он нужен народу…»

Подумай, какой там народ?

Всего одному лишь уроду

Он нужен, который прочтёт.

И сразу окажется лишним —

Овация, слава, почёт…

Один сумасшедший — напишет,

Другой сумасшедший — прочтёт.