свет тусклый мой и хорошо что тусклый

я вижу сверху узкое пятно

серп Канонерки старицы катунской

вода темна и ненадёжно дно

кувшинки белые и жёлтые кубышки

камыш рогоз частуха и чилим

аир осока знаю не по книжке

а мама научила им

зазубренная чёрная заноза

шип чёртика в пяте гной памяти земной

и цепкий на стебле послед метаморфоза

стрекозий выползень

с разорванной спиной

он совсем ещё личинка

крыльев нет и даже рта

так невнятная морщинка

поперечная черта

вместо глаз две мутных точки

ни намёка на скелет

выполз он из оболочки

миг назад на этот свет

скоро ангелом он станет

скоро крылья отрастит

и уж он тебя застанет

он тебя оповестит

мне причудился тайный советник

с лучезарной колючей звездой

присмотрелся а это Савельич

с клочковатой смешной бородой

поклонился мне тайный Савельич

прослезился и в ноги мне бух

что ж вы батюшка мой Пётр Андреич

написали неведомых букв

уж извольте сказать мне словами

уж извольте вы мне перевесть

что за притча написана вами

что за повесть и что в ней за весть

и сказал я ему знать не знаю

я значенья писаний своих

только ей передай заклинаю

ich bin tot du bist schön liebe dich...

на задворках космической эры

у подножья бездонных небес

в самых плотных слоях атмосферы

наблюдался заметный прогресс

пахло лесом бетоном карбидом

битум пучился чёрной дырой

по ухабистым тряским орбитам

двигал массы свои скорострой

и кораблик бумажный вращался

угодивший в промышленный сток

с измерением третьим прощался

превращался в тетрадный листок

Мне баба Нина не подружка,

Подружкой быть она стара.

Но и не бабушка-старушка,

Скорее старая сестра.

Мы с бабой Ниной рано встали,

Под несущественным дождём

С ножами из хорошей стали

В лес АНИИХТовский идём.

Прошли дорогой жидковатой

Сгоревший купол жутковатый,

Спортсменов гипсовых без рук

И кардодрома мокрый круг.

От мороси в цементной луже

Трепещут стены гаражей,

Дорога шире, лужи уже

Лежат, как лезвия ножей

Они в промоинах дорожных,

Бензином красят серый свет

Поверх чужих следов сапожных

Ложится мой сапожный след.

Шагает бодро баба Нина,

Черна сапог её резина,

Отцовский старый дождевик

В такт поступи её упругой

Пупырчатой болонью грубой

Ритмично чиркает жик-жик,

Она как маленький солдат,

А я за ней, как младший брат.

Опять по горизонту сосны

Над Вихоревкой дым печной -

Левее взять тропой откосной,

Откроется простор речной.

От очистных сооружений

Приречный ветерок несёт

Вонь многолетних отложений,

Перебродивших нечистот.

Всё ближе лес, пахнуло хлоркой,

Обмётанной, белёсой коркой

Канализационный люк

Курится чуть, под крышкой звук

Потусторонний, воспалённый,

В трубе — опасная вода,

Пройдя сквозь комплекс оборонный,

Бежит, неведомо, куда.

Где баба Нина? Где-то рядом,

Вон сумка бурая на пне

По тонким веткам шарю взглядом,

- Да и де ж ты, Славк, ходи ко мне.

полдень

двадцать второй век

на марсе ночь

на марсе пускает корни новая жизнь

основано несколько исследовательских поселений

освоение планеты только начинается

но там вот-вот родится

первый коренной марсианин

первый человек

зачатый и выношенный в условиях местного климата

тяготения и снабжения

на марсе зима

порывистый ветер и мелкий снег

но вопреки непогоде

в этой части планеты

наблюдается согласованное целенаправленное движение

люди в мохнатых унтах

и длиннополых дохах

из натурального меха

и кислородых масках

характерно всхлипывающих на вдохах

в инфракрасных очках

вооруженные карабинами

кто пешком

кто в вездеходах

с едва освещёнными кабинами

небольшими группами

стекаются с разных сторон

преодолевая значительные расстояния

не тратя времени на сон и отдых

это облава

на огромных летучих тварей

покрытых щетинистой шерстью

с зубами бритвенной остроты

смертоносны

молниеносны

малоизучены

летающие пиявки

участились случаи

их нападения

на колонистов

всегда справа

контролируем

правую сторону

я не тороплюсь перевернуть страницу

я зажмуриваю глаза

если как следует всё представить

сегодня ночью мне это приснится

я увижу знакомые лица

услышу их голоса

вот бы сейчас к ним

в эту пургу

в эти пески

в эти каверны

с таким карабином

на таком краулере

разговаривать

по интеркому

такому

за окном темно

за окном зима

за окном пурга

с примесью песка

на часах почти

двадцать два

марш в кровать

говорит мама

завтра понедельник

завтра рано вставать

марш так марш

я знаю

ещё при моей жизни

которая конечно же

будет значительно продлена

марс будет наш

марс будет коммунистическим

возможно перед этим

случится третья мировая война

да практически неизбежно

но победа снова будет за нами

я вчера обсуждал это на улице

с пацанами

я читаю полдень

в четвёртый раз

книгу братьев стругацких

книгу моих кумиров

моих отцов

у меня есть друг

андрей воронцов

у него есть друг

лёха гладков

о как он рисует

как он рисует

звездолёты

шаттлы

скафандры

инопланетную фауну

и флору

он часто ходит в поликлинику к лору

его уши вечно заткнуты ватой

я хочу рисовать

как он

всегда справа

справа

пора вставать

пора вставать

слава

Андрей Петрович ложится спать,

ему пораньше бы завтра встать,

часов бы в семь, а лучше в шесть,

и за работу сейчас же сесть.

Ну, чаю выпить, овсянки съесть,

и за работу сейчас же сесть...

Андрей Петрович завёл будильник,

надел носки, чтоб уснуть скорее,

но всё-таки нет... открыл холодильник...

и всё-таки нет... закрыл холодильник...

В окне чернеет тоннель аллеи.

Андрей Петрович по батарее

рукой проводит: уже теплее.

Андрей Петрович идёт к дивану,

кряхтит, ложится, зовет Диану,

очки снимает и гасит свет,

зовет: «Диана!» — Дианы нет.

Призывно хлопает по дивану.

Скребёт игриво. Включает свет.

«Диана, где ты?» На кухне тихо...

Проверить ванную, туалет...

«Диана, где ты?» Ему в ответ

журчанье в трубах. Глухое эхо.

В квартире сверху бурчит врачиха.

Всё как обычно.

Дианы нет!

...Андрей Петрович стоит в прихожей,

скелет, обтянутый жёлтой кожей,

полупрозрачный, на смерть похожий,

скелет вполне ещё средних лет,

волос шевелится паутина.

На дверь в обивке из дерматина

он смотрит страшно — слепящий свет

в пространстве узком, враждебном, жутком,

что образовано промежутком

от края двери до косяка.

Торчит из двери язык замка,

ключницы чуть приоткрыта дверца.

Андрей Петрович с рукой у сердца

кричит беззвучно: «Диана!.. нет!..»

Сползает с сердца его рука,

и гаснет свет.

Щекой на коврике из рогожи

мёртвое тело лежит в прихожей,

над ним склоняется ангел божий

(лицом на кошку слегка похожий)

и тихо шепчет душе немой:

«Ты мой котёнок... Хороший мой...

Иди, не бойся. Пора домой!»

февраль 1932 года

юго-западный склон Бийско-Чумышской возвышенности

обрывистый край нагорного лёссового плато

излизанный ветром снег

оголенные жёлто-серые участки грунта

кладбищенские сугробы

с торчащими из них былинками крестов

исчерченная узкими тропками площадка старинной метеообсерватории

женщина в неуклюжем пальто

в двух платках и подшитых валенках

проверяет термометры и ветрометры

минус пятнадцать по цельсию

штиль

темнеет

в безоблачном и безлунном небе проступают первые звёзды

ах какие они были прошлой ночью

невероятно близкие и подробные

слезящиеся от мороза

и вечная вьюга Млечного Пути

внизу помаргивают редкие жёлтые огоньки города

и возвышается над тусклыми гранями крыш

плосковатый купол Успенского собора

за прошедшие двое суток

у женщины было совсем немного досуга

она успела вдоволь полюбоваться силуэтом гор

бегущим чуть слышной фугой

над тёмной полосой заречного бора

сориентироваться в несложной сетке улиц центра города

дойти до ледяного раздолья реки

бросить взгляд на афиши кино и местного драмтеатра

но её интересует только _музыка_

только _пение_

уткнув глаза в неповоротливые валенки

она спешит к вечерней службе

женщина здесь в четырёхдневной командировке

послезавтра она должна вернуться на лесозаготовки в Боровлянку

где она отбывает свои пять лет концлагерей

ей повезло

она служит статистиком

а теперь ей

специалисту по небесной механике

предстоит обустроить метеопункт

такая возникла производственная необходимость

вернувшись в общий номер гостиницы

тайная инокиня Афанасия

напишет очередное письмо

тайному иноку Андронику

родному человеку

головушке

голубушке

ясочке

адрес на конверте будет такой

ст. Свирь Мурманской жел. дор.

п/о Важино 2-е отделение Свирлага ОГПУ.

Закл. Алексею Федоровичу Лосеву.

От В. М. Лосевой.

г. Бийск

Бианки спускается к Бии

по талому снегу один

глядит на стада голубые

гудящих и шепчущих льдин

вспотела ушастая шапка

замёрзла от ветра щека

всё утро Белянин общался

с товарищами из ЧК

В чистом поле пургой заметает

человека с одним каблуком,

по весне вверх лицом он оттает

и окажется многим знаком.

Он печатался в «Бийском рабочем»,

был звездой городского лито,

помышлял о значительно большем,

но случилось с ним что-то не то —

то ли пил через край и не с теми,

то ли спал с поэтессой не той —

только вышел он в зимнюю темень,

миновал Коммунарский пустой,

перешёл через мост коммунальный

с беломориной липкой во рту

(со «Стрелой» — сигаретой овальной?

впрочем, может, курил он и «Ту»),

дошатался до Чуйского тракта,

стал столбом, повалился в кювет

и схватился за сердце: тетрадка

со стихами за несколько лет —

жизнь во внутреннем левом кармане,

лихо согнутая пополам, —

«Где же ты?» — словно ёжик в тумане,

прошептал он снегам и полям…

Я не видел, я выдумал это,

но одно помню наверняка —

что нашли молодого поэта

без тетрадки и без каблука.

в день жарою пышущий

лесом шёл к реке

труп машинки пишущей

увидал в песке

рядом сел на корточки

думаю курю

и на эти косточки

ржавые смотрю

Хармс тоскует по Эстер,

спрятав голову в кашпо.

Собирает несессер

доктор чокнутый Шапо.

Хармс несёт кромешный бред.

Хармс не спит вторую ночь.

Лишь художница Порет

знает, чем ему помочь.

Выходит Хармс из храма,

за горло держит трость

торжественно и прямо,

как сахарную кость.

В тени глазниц белеет

сухой глазной белок.

Он беден, он болеет,

он страшно одинок.

Идёт проспектом Невским,

глядит по сторонам,

ему обняться не с кем,

он кланяется нам —

атлантам и колоннам,

столбам и фонарям —

поклоном непреклонным,

как трость, упрямо прям.

павел николаевич

чёрен у окна

павел николаевич

череп как луна

в кружке небо невское

пальцы на лице

сколько пальцев несколько

шли пешком от невского

в полом пальтеце

ледяная карповка

мёртвая вода

павел негуляевич

больше никогда

лампочка включается

лампочка звенит

павел никогдаевич

падает в зенит

на столе лежит столбом

посреди квартиры

держит небо белым лбом

а кругом картины

гроб огромный рёв миров

умирайский райский ров

красавица носатая Алиса

изысканная женщина Порет

решила за учителя молиться

фаюмский ткать из воздуха портрет

глаза её белели голубели

как финские лесные небеса

учитель плакал в детской колыбели

и пела колыбельную лиса

прочёл заболоцкий прекрасный поэт

не глядя в тетрадку столбцы

хозяйка квартиры алиса порет

гостям подала голубцы

поэты введенский и хармс (ювачёв)

едва прикоснулись к еде

и все понимали расходится шов

и кажется видели где

Жгли, насиловали, грабили,

убивали, как сквозь сон...

Ничего не знал о Бабеле,

и, конечно, потрясён.

Что за влага выгибается

из-под этих низких век?

Странно Бабель улыбается...

Что он был за человек?

Виной раздавлен, горем выжжен,

за ум бесхитростный гоним,

сидит в трамвае, неподвижен,

Ф. Человеков, псевдоним.

Истошно вслушиваясь телом

в глагол времён, металла звон,

он занят делом, общим делом,

просить за сына едет он.

бессознательная красавица

Вежличева Лида

жалела Щеглова

сухорукого инвалида

коллеге его

инженеру Душину

с ним изменить хотела

однако воспротивилось этому

Лидино тело

поскольку Лида от Душина

тайно была беременна

пообещала Щеглову Лида

родить жену

спросила готов ли он

ждать долговременно

Щеглов согласился

чем кончилось

плохо помню

пойду взгляну

Пока мы утром воскресаем,

но всё ещё не в силах жить,

к нам ангел ветхим Вересаевым

является, готов служить.

Бювар из кожи допотопной

с застёжкой «скобка-ремешок»

с серьёзностию бесподобной

он раскрывает: «Хорошо-с,

продолжимте...» Мы продолжаем,

кивая яблоками глаз.

О, ангел, ты неподражаем,

всё-всё ты выведал о нас!

Всё это было в нашей жизни?

В невыносимой жизни той?!

Остановись же, улыбнись же

любезной чуткой запятой...

«Я рос. Меня, как Ганимеда...»—

летит ивановский фальцет.

Спецкурс всегонасветеведа

собрал не только факультет

филологический, но всех, кто...

ну, в общем, ясно — наших всех:

мы посвящённые, мы секта,

мы тайный орден, каста, цех...

И дело тут не в Пастернаке,

не в семиотике, а в том,

что эти звуки, эти знаки

сюда нас унесут потом.

Я помню голос — Пятигорский,

не из «Ютьюба», а живой...

Кивает он студентов горстке

раздельноглазой головой,

он сигарету страшно курит,

он терпеливо брови хмурит,

прилежно слушает, молчит,

но вдруг как вскочит, закричит:

— Да, да! Вы совэршенно правы!

Конечно! Несомненно, да!

Но это, — (спад на пол-октавы), —

чу-до-вищ-ная ерунда!..

Нет Запада и нет Востока,

придумал Киплинг этот бред!..

На три вопроса два подскока,

на пять — полпачки сигарет.

Увы, не помню я вопросов,

не помню, сколько было их.

На все ответил бог-философ.

Был очень весел бог-Юрмих.

Стою я голый на веранде,

мне не страшны ни стыд, ни суд:

я пуст, как на холсте Моранди

с коротким носиком сосуд.

Что я могу на этом свете? —

быть то в тени, то на свету.

Но и в таком простом предмете

увидеть можно красоту.

не будет там садов эдема

и дантова не будет ада

там будет пьеро пьеро делла

франческа фреска смерть адама

та девушка что смотрит вправо

посмотрит прямо

И небожитель тёмных-тёмных

Девичьих недр, и вздохов томных

Лежит, как снег, без глаз, без кожи

В объятьях мертвенных песка.

И мы с тобою тоже, тоже

Умрём, как снег и облака.

На межпланетной станции «Сибирь»,

покинутой последним экипажем,

остался запах: розмарин? имбирь?

шалфей? тимьян? вербена? А вот, скажем,

спустя полвека или сотню лет,

(они пройдут, а мы и не заметим)

здесь будет пахнуть так же или нет —

зубною пастой и шампунем этим?