в нас звенит наше время

если сознанье задето

и страна как струна

если не в сердце то где-то

если тронуто сердце

хоть чем–нибудь

хоть фонарём

под чьим фиолетовым светом

согреясь

умрём

а застывшее время

свисает что запах еловый

непременный как сумрак

в пресловутых сетях Рыболова

ожиданьем натянутых

миг – и колышется свет

неземной

фиолетовый

греющий душу

привет

Поднимайся, звезда, что в чуланной пыли обитала.

Что земля мне, что круглое небо — всё мало и мало.

Детский страх перерос допустимые возрастом шутки.

Нам отпущены сутки на все между сном промежутки.

Между сном и любимой — туман, пелена снегопада.

Я прошу эти звёзды не падать, не надо, не надо.

Поднимайся, звезда, и в глазах растворяйся до блеска.

Кто-то бьёт по утрам, как отчаявшись, ломом в железку.

Оттого не забыть, сколько этих железок минуло,

Что железное утро нас весело перешагнуло.

И пошло куролесить по лестницам, скверам, площадкам.

Поднимайся звезда, проигравшая детским лошадкам.

Из ничего ничего не создашь.

Тешишь себя: ничего-ничего.

Тело в пространствах – странный кругляш.

Пробный прокатится шар, и мертво

Газ галактический гасит мираж.

Транспорт – когда ничего ещё нет,

Трасса – которой никто не ходил:

Космоса, вечно цветущего, след.

Высохший и громыхающий бред.

Несовпаденье приложенных сил

С обликом тихо угаснувших лет.

Ведь предъявитель иного лица –

Не обязательно это лицо:

В сон – отражён в зеркалах без конца,

Клон – эфемерность, как будто с ленцой,

Ест леденец ледяного лица.

Или троллейбус – на привязи бык –

С медным кольцом и ходя по кольцу,

Пашет и пышет, и смерть храбрецу,

Кто уступать ему путь не привык.

В городе гордом – гора горемык:

Горе мычит и ползёт по лицу.

Или на площадь пришедший киоск,

Новости здесь выдающий за весть, –

Где он скитается ночью? Бог весть;

Пусто и пасмурно: плавится воск

В лампах, и звёзд нет, чтоб сну предпочесть.

То же и нефтепровод, или газ,

Кабели, трубы, траншеи, карьер –

Музыка и сухожилия сфер –

Будто трассирующих фраз

Проволока, будто дизайн, будто нерв

Без обладателя рук или глаз.

Правда, есть звук, но рисунок – без слов,

Голос – за кадром, эскадренных всхлип

Дальних орудий, рыданье ослов,

И разрушением всяких основ

Слившийся в линию видеоклип.

Пусть наводнение сроков и снов

Не иссякает в цветении лип,

В бешеном ливне улиц, домов, –

Чтоб человек без воды не погиб.

Разбиваются насмерть. Стекло разобьёшь —

лужа треснет звездой. Лучащийся ёж

пробегает по коже иголками света.

Ради этого только — не спишь, а идёшь,

и осенняя грязь, как холодная дрожь:

не летаешь, а падаешь мимо планеты.

Разбивается сердце. Осколками вазы

одевается ночь. Серебрится, как вязы.

Как ручей, серебрится дорога, и к ней,

на мгновенье припав, оттолкнуться бы с силой,

чтоб гремучая сила вон выносила —

из орбиты — шарами холодных огней.

Но к стыду, в наказанье, за слух и за зренье,

за чутье и за тягу, за то, что не спишь,

а летаешь, всем сердцем почуешь презренье

дна вселенной, посторонившейся лишь

для того, чтоб колючим комочком свернулась

не разбившись душа, по которой идёшь, —

не звезда и не птица, — очнувшись, как юность,

боль в затылке, и в сердце колотится ёж.

Когда Луна запутается в шторах

среди зелёной медленной зимы

какое небо в каменных просторах

как мы огромны в лабиринтах тьмы

то городом их называя гордо

то фьордами заблудшего ума

где в круге зренья чайка чертит хорду

и зрением становится сама

под ней громады варварского Рима

мазут казарм и казематов грязь

чугунный торс реки непримиримой

и лик серебряный влекут лиясь

в люк водостока! но с теченьем споря

ночная лампа – жёлтый батискаф –

плывёт в каком-то безысходном море

среди бесцветных и бесшумных трав

блаженный спутник городов-гигантов

ты пламя электрических ночей

ты сторож их ты кладбище талантов

мерцает свет на дне твоих очей

в твоих морях какие царства сплыли!

в твоих песках их лёгкий прах и пыль

а на Земле свеченье лунной пыли

подчас одно оправдывает быль

Разве грабить приходит ночь убивать жечь

Разве желчью исходит блаженная речь звёзд

Аллилуия лиловым и алым – мотылькам и лилеям

Аллилуия аллеям с еловым хмельным поцелуем

Не жалейте елея – к вам в гости пришла ночь

Аллилуия камея: хозяин здесь тоже гость

Свет очей мы для царственных кошек которых лелеем

Тронный бархат видений покуда пылаем и тлеем

Показалось мне жемчуг нашёл – я в ручей вошёл

Показалось мне я ручей – я пошёл не спеша

Показалось мне – я душа и лечу на свет

Оказалось – светло лишь когда ничего не осталось

Но сверкает огнями река – чёрный столп стекляной

Светляки и гнилушки милей чем иной день

Луч клубится в лесу – на ладони блестит ключ

И светящимся облачком в небе моя тень

Аллилуия зрачкам без боязни глядящим во мрак

Аллилуия фонарь городской где горит имярек

Аллилуия река уносящая всех прочь

Разве стал бы грабитель здесь попусту свет жечь

Кричат мне с Сеира:

сторож! сколько ночи? сторож! сколько ночи?

сторож отвечает: приближается утро, но еще ночь.

Исайя, ХХI, 11-12

Не дай мне Бог сойти с ума

Александр Пушкин

Nachtwaechter ist der Wannsinn, weil er wacht

Rainer Maria Rilke

1

Боже, о дай же совсем не сойти с ума.

Кукла, игрушка, не сплю, ничего не делаю.

Знаю, живу на земле, сторожу дома.

Тела не знаю – Луна похитила тело неспелое.

В лад этой музыке спрятались сонь и синь.

Лунные струны звенят на пустынной равнине.

Две воробьиные клавиши – соль и си –

Утро. Надтреснутый свет. Он горит и поныне.

Сделаю что-нибудь, встану, огромная тень,

Слово скажу, чтоб услышали, жив ещё, жив ещё,

Боже, о дай же мне голос глухих деревень.

В час, когда только собаки летают над крышами.

Снег скрипит под ногами: март... март...

а за чёрной чертой, в амальгаме,

миллиарды бильярдных морд, –

тычась в лёд, но с той стороны Луны,

где морям и пустыням мы верить должны

только на́ слово, –

всё твердят о каких-то нашествиях орд,

и сидит под сосной удмурт,

в сердце зарево унялось,

белка, милая, лё-лё-лё,

волк, медведица, заяц, лось:

маслу – маслово.

Говорят, мир по эту сторону и по ту,

дольний мир, говорят ему, горний град,

ну, а тот, что, как брод в аду,

под ногами горит,

он с какой стороны? –

сам себе говорит,

просыпаясь в поту,

друг, товарищ и брат.

С третьей – с той стороны вины.

Шепчет в бороду белиберду,

видя наст наверху и звёздные войны в нас,

и глядит себе под ноги,

где раззявится – раз! – подлая подволочь подвига,

где подвалит подвыпивши – два! –

бортовая братва,

станет спорить: а, по́ фигу!

и карманы все вывернет, на, смотри:

ищешь душу? ату!

Ворон карком мешает охотнику,

боров Бисмарк уснуть не даст плотнику,

тепло в ватнике, выйдешь в темь:

где вы, лось, медведица, заяц?

немь, вонзаясь в гортань, горчит:

племя? пламя? – кричмя кричит...

Но летящего лечат лучами

в простынях пустынь,

поначалу остынь, от земли отстань,

ранним утром встань –

и ступай по нивам лазоревым.

Что есть зарево? розовым срезом вины

смотрит истина – верите? иссиня-чёрными

из-под чёлки очами,

непокорными водит от темна до темна,

видит всё, а стемнеет – и ввысь она

лыжами горными, кряжами старыми

улетает – и остаются все,

колесо в колесе, один на один

с диковатой свободой... а жизнь – за плечами,

за морями, горами, заборами,

табунами, стадами, отарами.

И сидит под сосной удмурт.

А сосна скрипит: мёртв... мёртв...

Белка, милая, лё-лё-лё.

Перед лицом – перед зеркалом – перед отцом

не понимающим кто я откуда взываю

напоминаю что не был доныне лжецом

пусть перережет глаза полоса грозовая

Ибо: зверёк натянувшийся в нервах моих

суслик встающий сторожко на задние лапы

свистнет – и катится солнце в отравленный жмых

в чёрное плачево нечеловечьего сапа

Слышишь создатель моих повседневных забот

стоит чуть-чуть задержаться у тонкого края

гулом и дымом осенних работ поплывёт

мир из-под ног

и лицом как обломком играя

бьётся заросший кугою

фальцет

голосок

чувство грядущей

как утро горящей

утраты

переливается свет

и сочится песок

необретённая жизнь

и круги и квадраты

лёгкая как геометрия

обнажена

чистому взгляду

и тает в пространстве

покуда

жизнь обретённая спит как родная жена

и холодильник на кухне белеет как будда

Будто и не было болью пропитанных брызг

эй научи меня быстро во что превратиться

только не в птицу – они разбиваются вдрызг

в свист разбиваются в дым что растёт и клубится

кресло стоящее поперёк

комнаты... комната кажется круче

красных перчаток и чёрных чулок

локоть кусающих лающих ручек

ножек... короче! не ты ль весельчак

их предводитель по голосу крови

в считаный миг узелок и очаг

нежно умеющий... в силах суровей

бровь... только глаз не поднять никому

пусть даже в комнате – комнат воскресло

прочих... а впрочем и мне самому

ком... поперек... комнат... комнаты... кресло

Оттепель.

Трещат трещотки.

Ветер.

Всё слышней подземка.

Тётки – тёртые, как щётки.

Озадаченная немка.

Щётки в щель сгоняют воду,

щёлкают нравоученьем.

Псы идут по переходу,

увлеченные влеченьем.

То ль от нежности,

от водки –

тает снег (повсюду лужи),

то ль, страшнее полукружий

воду черпающей лодки,

в девичьих глазищах – кроткий

ужас плещет.

Хлещут плётки.

Вкруг лодыжек жмут всё туже

сыромятные колготки.

её трясёт при слове метро,

ей палец в рот не клади — хитра,

ей прям с утра шепчет нутро:

что же напялить под свитер, а?

«Свитер — он свиток, он свит из света,

Из тонкорунных опрятных свечек.

Встань и накинь на себя, комета, —

Голый пронзительный человечек».

когда её вносят в чумной вагон,

разве японцу не всё равно,

что под пальто у неё? кимоно?

но скоро и солнце выносят вон…

«Солнце тебе и во тьме светило,

Да и при свете тебя хотело.

Встань и накинь на себя, светило, —

Белое бело на голое тело».

и воцаряется непогодь —

слякоть и чавканье прям с утра,

её ловят за руку: эй, погодь,

что нацепила под свитер, а?

«Клацают нэцке — целуются кольца.

Кецалькоатля пёрышки в зелень.

Коже змеиной надо б укольца,

Зеркальца — яд чей в глаза нацелен».

вечный колюче-шершавый шарф,

встречный не менее злачный гон,

гонгом вдогон ей звенит Гонконг —

что там под свитером: только нерв?

«Шарф. — Это то, что острей печали:

Шорохи. Фары. Песчаная эфа.

Встань и надень, что грачи кричали, —

Чёрные крестики барельефа».

и озаряется пол-лица,

и охмуряется подлецом,

стелется снегом столица, а

что там под свитером, под лицом?

«А. Только А там ходит трамваем

По снегу нагу, по мелу круга.

Только на А мы всегда уповаем.

Встань и оденься. — Звезда… Подруга».

завернувшись в белый флаг,

обернувшись белым флагом,

небо машет, кое-как

приближаясь мелким шагом,

машет вширь — самим собой —

собираясь нежно в складки

(шуры-муры,

ближний бой),

отступая в беспорядке,

шепчет самому себе

языком обмякших шкурок

беличьих,

и на губе —

соль и пот опасных жмурок

14. 26:26 — Падая…

падая

мимо «я»

пролетаю

мимо «ты»

да

я

та

ю

но нет там

не

за

что

за

я падает

ты падает

я больше не

что

за

я

за

что

Вывели афериста

на чистую землю

пригвоздили к позорной

ледяной скамье

знай своё место

голо безлисто

гогот и голод

место твое

го

лодно людно

б

ледно и лёдно

город родимый

ужас и взор

было же

г

лядно

без году мёдно

б

людно и чудно

д

ревно из нор

вор ты поганый

ворон наганный

выбор оханный

чёрная брошь

мати столица

мат и сто лиц а

сторож глумится

корча сто рож

было же ладно

сладно и жадно

было повадно

да с любой руки

писаны очи

синие точи

милые гу

бы

язык реки

люблю тебя мати

не г

уби во брате

б

рати и яти

во чреве твоём

черви и трефы

бубны и блефы

не г

уби сыночка

адским огнём

цифры и буквы

числа и письма

слоги и боги

го

по

моги

го

род

родимый

го

же

б

родимый

го

ре

братимый

мы не

враги