На месте гостиницы были какие-то, что ли, склады

и бани с пивным разливом и с мыльно-мочальным сором,

куда и тебя водили по зимним ночным прохладам,

по запотевшим кафельным коленчатым коридорам,

поскольку не было ванны в квартире до капитального

ремонта. И краснощёкая, похожая на курсанта,

морозная, после купанья повсюду цвела Италия

из форточек Робертиновыми напевчиками глиссандо.

И трудное, в сущности, время было: в Карибском море

курсировали подлодки, и МИД составляло ноты

и памятные записки. Но твой-то зрачок в узоре

снежинки тогда терялся, ты войлочные длинноты

зимы бакалейной лишь видел... За выпуклым глицерином

мерцающей телелинзы к фуражке ладонь Гагарин

подносит. И было детство туманным таким и длинным,

что искренне грозному веку за это ты благодарен.

Морозный Рыбинск не разбудит

Эвтерпу в кварцевом гробу —

и только даром горло студит

Архангельск, дующий в трубу.

У чукчей нет Анакреона,

зырянам хватит и Айги.

Но кто метрического звона

придаст стенаниям пурги?

Кто наш, хмельной от шири водной

и хищный от смешенья рас,

российский мрак порфирородный

вольёт в магический алмаз?

Напрасно ль северные реки

прекрасней всех паросских роз?..

Но вот путём из грязи в греки

скользит полозьями обоз.

Он «рифмотворныя Псалтири»

тоской нагружен и треской.

И раздвигает тьму всё шире

заря — багряною рукой.

Вспомним, Бозио, скифские тени

веницейско-тосканских обид:

луч сенинкой играет в тристене,

дремлет вилла, соломинка спит,

злая жизнь за заветным порогом

превращается в мраморный сон -

и собачьим упряжкам, пирогам

доверяет дочурок Аон.

Но давно источился и сломан

европейского века хребет,

и никчемен бессолнечный гномон -

утонувший в снегах Мусагет.

В мраке гиперборейского рая

остроласковый лавр на виски

нам возложит, и та - догорая,

только Бозио - муза Тоски.

Гнилой Венеции ларец

хранит и золото и кости, -

и ты, кощунственный певец,

приют на острове-погосте

обрёл, где залетейских вилл

теснится мраморная пена.

Спи! Спи, покуда Михаил

нас всех не вытрубит из тлена.

Вокруг лепная пустота -

оплот всемирной малярии...

Не знаю, верю ли в Христа -

скорее в первенца Марии,

в покой младенческого сна

под млечной тайнописью знаков,

в осла, в ночные имена

небочитателей и магов...

Но вновь потусторонний хор

гремит над замершим базаром, -

и вновь Каспар и Мельхиор

бредут вослед за Балтазаром.

И вижу (согласились те б

насельники седьмого круга),

что и картонный наш вертеп -

подарок Любящего Друга.

Не кошелёк, расшитый бисером,

набитый тяжкими дукатами, —

плывёт Сан Марко первым глиссером

к лагуне дугами покатыми,

из тьмы сверкающими сводами —

Язона золотой овчиною,

жемчужиной, рождённой водами —

их пасмурной первопричиною…

Венеция, незабываемая,

хранимая в зенице, снящаяся…

Не знаю, причастимся ль раю мы,

но фотография слепящая

в лоханке площади полощется

и постепенно проявляется —

как плащаница; голубь плещется —

и тоже раю изумляется.

I

На рассвете, в расцвете

упоительных слёз,

на безлюбой планете,

где сыграть с пустотой довелось,

ты теперь, словно доведь, -

не чета нам, ладьям и коням:

никогда ни за что ведь

не догнать тебя нам.

II

Докурив сигарету

на краю темноты, немоты,

причастился просвету

ты (теперь мы - на «ты»),

окуная в темноты,

как в фиксаж, проступающий страх;

и отныне одно - ты

и роса в небесах.

III

Как смердят хризантемы

у разверстых могил!..

Словно выдернул клеммы -

и шагнул в самый Нижний Тагил,

в стужу Сверхверхоянска,

в молоко облаков -

в беспробудное пьянство

бессловесных стихов. –

IV

Точно хищник - из клетки

(дескать, на, пацаны!) -

в авангарде, в разведке

бесконечной войны -

в писке сломанных раций

во всю ширь развернув парашют -

от безгрешных акаций,

под которыми плачут и пьют.

V

Самый слабый из слабых

(это - да! - комплимент),

ты дудишь, словно лабух,

в бронзу листьев и траурных лент -

и, нежнее Эола,

тронешь за руку вдруг...

Каково там бесполо,

безъязыко, мой друг?

VI

Дама из Роттердама,

ах, вздохнет невзначай о тебе.

Но ни срама, ни шрама

нет в бесплотной борьбе.

Разве слышишь, как сосны

шелестят - всё светлей и светлей -

и звенит медоносный

куст над бездной твоей?

VII

Только влажные звёзды

и пивная бутылка у рта.

И легко - оттого, что так поздно

и уже ни черта

не поделать с горчащей

и пьянящей ночной

пустотой - предстоящей,

не сравнимой с виной.

VIII

Там, где Батюшков нежный

и Давыдов лихой,

ты обрёл безнадежный

вечнодышащий зыбкий покой?

Светлым тающим илом

вот летит ваш отряд -

от могил, во главе с Михаилом -

на последний парад.

IX

Не дождёмся ответа

на нелепый вопрос.

Но зато это лето -

что ристалище гроз:

глянь, вот-вот шандарахнет -

в духоту застоявшихся крон

ливень ангельский ахнет.

Я приветствую щедрый урон!

X

Зонтик выброшу ржавый:

пусть не станет преград

между мной и державой

ваших облачных стад.

Будет оторопь крупных

охлажденных падением слёз -

из краёв недоступных.

Этот дождь - навсегда и всерьёз.

Из мрамора бесформенного было

так хорошо и трудно эту грудь

освобождать, что дрёма охватила

его — и пять столетий не стряхнуть.

Он всё проспал, размётанный устало,

не в силах майку сбившуюся с плеч

снять, — словно вар, Европа клокотала,

теряя кровь и смешивая речь.

И лишь бы там, вдали, где дрогнет веко,

И лопнет сна свистящее лассо,

Очнувшись, он увидел человека,

А не химер вдали и Пикассо.

Я памятник воздвиг – едва ли ощутимый

для вкуса большинства и спеси единиц.

Живые сыновья, увидев этот мнимый

кумир, не прослезят взыскующих зениц.

И внуки никогда, а правнуки – подавно,

в урочищах страстей не вспомнят обо мне -

не ведая о том, сколь сладостно и славно

переплавлялась боль на стиховом огне.

Слух обо мне пройдёт, как дождь проходит летний,

как с тополей летит их безнадежный пух, -

отсылкой в словаре, недостоверной сплетней.

И незачем ему неволить чей-то слух.

Умру. И всё умрёт. И гребень черепаший

Меркурию вернёт плешивый Аполлон.

И некому, поверь, с душой возиться нашей

и памятью о нас: нам имя – легион.

Капитолийский жрец, и род славян постылый,

и утлый рифмоплёт – всё игрища тщеты.

Но, Муза, оцени – с какой паучьей силой

противилось перо величью пустоты.

Была у меня вещица —

подарок от Друга, да.

Я думал, ей не разбиться,

сияющей, никогда.

Круглее луны, чернее

полночной Невы была.

Парила игла над нею,

и музыка в ней жила.

Качалась вином в бокале

и лодочкой на волне.

В такие манила дали,

что дух замирал во мне.

Кружилась, звала и пела —

и всё о любви, любви:

печали — не наше дело,

дыши и люби, живи!

Сначала неторопливо,

а после быстрей, быстрей

к причалу волной прилива

вела от глубин морей…

И надо ж! — ещё кружится,

как прежде, цела на вид, —

да вот не поёт вещица,

а только шуршит, шуршит…

1

Мы выходили на канал

дневной из дома. И не знал

нелюбопытный зимний встречный,

что было с нами час назад:

танжерский жар и райский сад,

кисельный берег речки млечной.

В перчатке кожаной ладонь

ещё хранила тот огонь —

ожог, разгорячённой кожей

ей причинённый, пыл Начал;

но ничего не замечал

спешащий по снегу прохожий…

Вот так и с Тем, о Ком в таком

контексте думать — грех, о Ком

и вспоминаешь только в этом

контексте (есть Он, а поди

найди!), и видишь: Он в груди

твоей горит нездешним светом.

2

Я уходил, когда светало,

и шёл над сонною водой

двух рек и голого канала,

где таял месяц молодой

и желтизна плыла устало.

Туман был влажен. И горька

была в руке бутылка с пивом

из освещённого ларька

с ночным чучмеком сиротливым.

И жизнь, как смерть, была легка…

И если скажут: «Выбирай —

те ночи или Божий рай?» —

в немом отчаянье заплачу.

Да и не скажут никогда.

Ничто. И чёрная вода.

И ад пылающий — в придачу.

Пятый век они идут по насту

в абсолютной тишине,

как случалось только астронавту

на Луне.

Вечереет, никакого звука

во вселенной больше нет.

(Но недаром «ночью внемлет ухо»

говорит поэт!)

Ни борзые не пугают лаем

пригород, ни птах

крики в небесах. Неузнаваем,

мир лежит впотьмах.

(Где он в Нидерландах эти скалы

видел, пейзажист, -

эти италийские оскалы,

шепчущие «st!»?)

Только отдалённый конькобежец

на пруду

стылый мрак безвременья разрежет

музыкой во льду.

Музыка бывает только в Вене.

Только в Вене царственной она

неподвластна порче и подмене.

Только в Вене музыка – Жена, -

Дева, облаченная в свеченье,

в колыханье жаркое смычков.

Здесь ясней её предназначенье:

«Рай таков!» - твердить нам: «Рай таков!»

…Или это море золотое

в белом и лазоревом цвету?..

Не решусь, как будущий Никто, я

перейти заветную черту.

Задержусь у ратуши с бокалом

мозельвейна: на большом панно –

оперные арии… Вокалом

этим всё, что знал, посрамлено!..

Безразлично мне, что дело к ночи,

что вокруг всё глуше и темней,

что до тьмы дорога всё короче…

Ночь поёт! И дело только в Ней…

Только в Вене бурной словно в вену

введена холодная игла,

чтоб душа Прекрасную Елену

из персти земной узреть смогла.

Хувишка, царь кушанский, на слоне,

в богатом платье, в бронзовой броне.

Он – сын Васишки. Брат его, Канишка,

пытался бунтовать, но усмирён

и, видимо, убит. И правит он –

богоподобный на слоне Хувишка.

На реверсе господь четверорук:

ни Шива и ни Митра – только звук.

Ещё столетий пять до Мухаммада.

Но дайте срок – Хувишка на слоне

до Лондона дойдёт, поверьте мне, -

до Бостона, Парижа, Сталинграда.

Безумная Барселона

с фонтанами на груди,

где строят дома наклонно

и где растёт Гауди;

Валенсия – вроде вальса

над втоптанной в твердь рекой

(о канувшем не печалься –

махни ему вслед рукой!);

гранатовая Гранада

в дурмане арабских зал,

куда круглоту квадрата

вписал император Карл;

откосов и дуг усилье,

собой изумивших мир, -

сервильнейшая Севилья,

клавирный Гвадалквивир;

стоарочная Кордова –

как соты во весь экран,

где храму мечеть основа

и в Библию вбит Коран;

в бреду иль на грани бреда,

как если б и вправду Грек

его начертал, - Толедо

в кольце торопливых рек; -

и нас приведёт дорога

в стучащий о мрамор плит,

в цветущий своим барокко,

в кишащий людьми Мадрид.

А.

Говорят, живёт ещё — в Каире,

пестуя свой страх...

Плеч и лядвий слаще в целом мире

не было. Аллах

милосерден, но мольбы бессильны

прежний рай вернуть.

Только сон земной да червь могильный

знают верный путь.

Невозможно самому Пророку

(Славимый, прости!)

до ему положенного сроку

возродиться во плоти.

Остаётся — как бы в назиданье

будущим векам —

возвести прекраснейшее зданье,

дивный храм

(даже лучше — в букве, а не в камне;

так верней),

дабы содрогнулись: как горька мне

жизнь в разлуке с ней —

с сумасшедшей молодостью нашей,

с красотой —

некогда журчавшей полной чашей,

а теперь пустой.

Отверстие, нацеленное в высь:

не всем богам, небесным лишь молись.

Построил, пишут, щедрый Марк Агриппа,

друг Августа; а позже Адриан

украсил; был ободран и засран;

но выстоял, очнувшись, как от гриппа,

от бреда и беспамятства веков.

Величественнейший из потолков,

скажи, о чем молчат твои кессоны!

Где боги — Марс, Меркурий, Аполлон,

Юпитер?.. Ими космос населён

или Аид? Где слышимы их стоны?..

(За два тысячелетия никто

не посягнул на звёздное лото,

на домино небесное: ни Марка

нет, ни Петра, ни Павла, ни Луки

на зыбком своде; только светляки

язычников на нём сгорают ярко.)

Теперь тут церковь Мучеников всех

и Приснодевы... но, — прости мой грех,

Заступница, — неясные святыни:

могилы итальянских королей,

учёная окружность, а над ней —

не крест, но линза безответной сини.

Памяти Нико Гомелаури

Те, что умерли, нет, не сказали

ничего, а верней — не нашлись...

...только ночью на дымном вокзале —

как бы даль, уходящая в высь, —

относительность блика и мрака,

запах гари в пространстве стальном,

полувсхлип напоследок... Однако

всё понятно теперь в остальном.