Скатилось солнце в осень

со спелых летних круч.

На вертикалях сосен

горизонтали туч.

Ветшает свет осенний

над оторопью вод,

где рубища растений

латает первый лёд.

В распавшейся дуброве

откроется на миг,

что ты — избранник крови,

её тепла должник,

что мыслит лишь тобою

безвременный хаос,

где ты с твоей судьбою

не деревом возрос,

за целый мир в ответе,

за чистоту и честь —

ведь ты и есть на свете,

и ведаешь, что есть.

Насте и Лизочке Грушко

Первая моя библиотека

с лицеистом бронзовым в дверях.

Сказок шелестящая утеха.

Зимний город в жёлтых фонарях.

Мама в старой шубке. Буря мглою

небо кроет. За дырой ворот

двор, укрытый снежною золою.

Сумерки. И днём, и ночью кот.

Новый год. Златая цепь на ветке.

Допоздна отец не гасит свет —

пишет для аптеки этикетки,

чтобы мне купить велосипед.

Утром шепчет: «Головы не вешай».

Бауманский сад. Дворняжек лай.

Сумерки. Там чудеса, там леший.

Весь в сугробах голый Разгуляй.

Рыхло льнут к Елоховскому храму

тучи, вихри снежные крутя.

За слезами я не вижу маму,

вою, то как зверь, то как дитя.

Ты старым был, но не от ветхих лет

утратил жизнь, а от визжащей пули,

как многие в том гибельном июле.

И до сих пор меня терзает, дед,

не смерть, а то последнее мгновенье,

когда чужое рвение сочло

излишней роскошью твоё тепло

на белом свете, – пред-исчезновенье,

которое уводит от людей

полней, чем смерть.

(Кто знает, что творится

в душе растерянного очевидца

расчётливо обдуманных страстей?)

Не может этот ужас не остаться –

прозренье гибнущего бытия,

в котором ты и жертва –

и судья

нечеловеческого святотатства.

Чем остаётся этот сгусток боли,

обида мыслящего существа?

Какой туман, ручей или трава –

приют последних мыслей в чистом поле?

Чем одолеть виденье это, дед?

Куда я спрячу этот ужас вечный –

то, как ты ждёшь отправки на конечный

тот свет, где неизвестно, есть ли свет?

Генриху Туроверу

В эпоху Бахтина

и ясновидца Лосева

тревожная страна

опасливо гундосила

убогие азы

(побрал бы дьявол пса того!)

марксизма и язы-

кознания усатого.

Вождь уважал язык

не как языкознание,

а как поток улик,

добытых при дознании.

К тому ж без языка

не подобьёшь итоги:

без языка — тоска

берёт идеологии…

Я в те поры долбил

испанский на Остоженке, —

улыбчивый дебил,

не знал я ничегошеньки

о светлом Бахтине

и о провидце Лосеве…

Они пришли ко мне,

они меня не бросили.

Целебен их завет,

деянье их упрямое —

не уставать от бед,

искать само то самое.

Лиле и Максиму Лившиным

Заглядывал в себя и доходил до края,

и там клубилось то, чему названья нет,

поскольку некто Бог –

или Боязнь иная –

не явность, а молва, вопрос, а не ответ.

Заглядывал в себя, и возвращался целым,

почти всегда шёл дождь и серебрился сад,

и было не понять – что за его пределом,

какой на свете год, какой в краю уклад?

О жизни знал лишь то, что довелось очнуться,

и что слияньем стал неведомых кровей.

О смерти знал лишь то, что с ней не разминуться,

а есть ли в этой мгле просвет – пойди, проверь.

Не мог уразуметь, когда возникло время,

куда оно летит, на время ли оно?

И замысел, -

какой у этого творенья,

И для чего о нём нам мыслить суждено?

Заглядывал в себя, стыдясь и обмирая,

почти всегда шёл дождь и сад был в серебре.

Заглядывал в себя и доходил до края,

и там один во всём себя искал в себе.

У каждого в душе свой Бог,

который лишь о нём печётся.

Мой говорит, что мне зачтётся

скупая беглость двух-трёх строк.

Он просит вспоминать, как скуп

обряд еды у неимущих,

как сдержан на движенья грузчик,

как робок зов стыдливых губ.

Он уверяет простака,

что нет значительней задачи –

длить бытие как можно кратче,

неброско, но наверняка,

не суетиться в толчее,

уместным обходиться жестом,

овладевать не скользким местом,

а чистым временем в луче.

Ах, до чего стара, как близко ей до кромки,

Когда придёт пора отправиться в потёмки.

Она идёт ничья, асфальт клюкою метя,

На ней платок с плеча не нашего столетья.

В авоське суп-экспресс и быстрый кофе в банке,

Что придаёт ей вес вполне ещё гражданки,

Среди людских запруд, в бензиновом горниле,

Пресветел этот труд, телесные усилья

Быть до конца с людьми, под голубою сенью,

Не баловнем судьбы, а полноправной тенью,

Как радуга на миг в пучине перекрёстка

Её лицо настиг далёкий лик подростка,

Заря безвинных глаз, чей свет лукав и зыбок,

Бесхитростный запас дыханья и улыбок,

Тугая стать снопа, грудастого от свясла,

Ах, до чего слепа, как в ней заря погасла,

Слежу за ней, грущу — куда над кратким миром

Бежим мы по лучу с авоськой-балансиром?

Зачем у нас светляк за лобными костями?

Чтоб стариться вот так, быть в синеве гостями?

И я смотрю ей вслед, несущей жизни бремя,

Уже ей столько лет, что ожило в ней время,

В котором не спеша идёт на убыль тело,

И вьёт гнездо душа, покамест не стемнело.

Была война,

Что же это была за война,

если, обнявшись, так плачут эти двое,

с двумя ногами на двоих,

забыв

о валяющихся на земле

костылях?..

Никто не знает,

как страдает родной язык,

умирая с теми, кто умирает…

Памяти Владимира Савельева

Земля, ты взяла моего друга,

Я беру память о нём,

Квиты?

Надо любить людей,

Некому их больше любить.

Сами подумайте -

На каких делах могла рыдать

Эта ржавая скрепка

В тот день с ним прощалась

Лишь его речь.

Это она его благословила

На вечное молчание.

Эта церковь — лишь видимость Бога,

сущность Бога — в седой побирушке,

коротающей дни возле кружки

на ступенях святого чертога.

Ей не скрыть своего благородства,

её ветхая шляпка красива.

Взор такой не от рабства берётся,

не слаба эта тихая сила.

Просто-напросто так получилось,

что в сумятице здешней сегодня

из инстанций, дарующих милость,

ей лишь паперть осталась Господня.

Да и то, норовят прихожане

сотню лишнюю в храме оставить, —

кружка полнится только грошами,

улыбается всем — не горда ведь.

Все известные миру напасти

поместились в невидимом храме

этой маленькой жилистой пясти,

деликатно следящей за нами.

Я ей в кружку кладу что имею,

шапку сдвинув едва ли не на нос,

заглянуть ей в глаза я не смею,

этой жизни кляня окаянность.

Мокрый снег заодно с листопадом

на ступени ложится уныло.

Мне не встретиться бы с её взглядом, —

ведь она меня в школе учила.

Все на свете равны перед пищей:

и живущий в достатке, и нищий,

и умеющий есть на приёмах,

и не ведающий о приёмах

обращенья с десертным ножом, —

одинаково все мы жуём.

Понимая весь пафос завета

агитатора из Назарета,

завещавшего простолюдинам

жить на свете не хлебом единым,

но и пищей, угодной душе, —

всё ж признаюсь, что мне по душе

тот рассказ (в пересказе Матфея),

где, собратьев ледащих жалея,

Иисус, добросердый сын Бога,

взял пять хлебов и рыбы немного

и пять тысяч людей накормил, —

он мне этим воистину мил.

Я их вижу: пять тысяч худущих,

свою пайку усердно жующих, —

довелось им отведать сегодня

духовитого хлеба Господня!

Жуйте, братцы, забудьте на час

голод, вечно снедающий вас...

Что было за день? За горой гора,

покатая Кахетия в тумане,

оранжевая оторопь костра

и сонных сопок переодеванье,

сырая бесприютность голых лоз,

волы, и птиц ленивая орава,

и девочка, кричащая картаво

на сбившихся у перекрёстка коз.

Кахетия, зачем я здесь, ответь?

Среди старух, метущих половицы,

застолий долгих, где в окне зарницы,

река и виноградных склонов медь?

Но ты мне тянешь чашу и напев,

так не поют нигде на белом свете.

Не понимая даже междометий,

я слушаю, немного оробев.

Я не достоин этого добра.

Что мне сказать столетним запевалам?

Сейчас, когда над смутным перевалом

лишь две звезды осталось до утра,

всё, что творилось в этом длинном дне,

ворочается в поисках покоя,

слагается в согласие скупое,

чтобы потом всю жизнь являться мне.

Помню я сдавал кровь в институте крови,

Рядом со мной лежали негр и японка,

Где-то наши крови поправят здоровье

Раненого человека и больного ребёнка.

Кровь одна от другой отличается

Лишь группой и резусом, до смешного

Все люди тёплые, не стоит печалиться,

Раз есть у нас таинственная эта основа.

Дело было на Кубе, негр был из Того,

А японка, разумеется, была из Японии -

Меня душили слёзы — ещё бы немного,

Я бы им подмигнул — и они бы меня поняли.

Как будто выключили звук,

пошла немая лента,

и город онемел вокруг

на переломе лета,

и дёрганный столичный спех

растаял в дымке ломкой,

и словно бы одна из всех

снята рапидной съёмкой -

через густой поток тепла

растянуто и спело

над миром девушка плыла

и бегом своим - пела!

Струилось золото волос,

лицо пшенично застя,

и напряжённо шли вразброс

точёные запястья,

и были длинные шаги

исполнены величья,

когда в движении ноги

сквозит свобода птичья,

когда заучишь назубок

под светом небосвода,

что человек ни червь, ни Бог,

а долгая природа,

которая себя творит

уместно и неброско,

на время принимая вид

бегущего подростка:

локтей упругий разворот,

бедро в цветастом ситце,

плечо, ушедшее вперёд,

с колючею ключицей.

Для Марии и Феличе

Союз детей, — куда они уходят?

Негаданно, нежданно исчезают,

как будто убежали поиграть

на пустыре у сада — и пропали.

Восторженные маленькие боги, —

неужто перешли в больное стадо

бессмысленно разросшихся людей?

Нет, что-то здесь не так. Скорей всего,

они и впрямь на пустыре у сада —

там место сбора, там каким-то чудом

им удаётся выйти из игры.

Куда-то да уходят. Может быть,

становятся невидимою тенью,

сопровождают нас до нашей смерти

сиреневою дымкой у виска,

тоскою по утраченному детству...

На пустыре у сада место сбора,

там дети остаются навсегда.

А оболочка в облике подростка,

пропахшая вином и табаком,

приходит за полночь домой. «Где был?!» —

«На пустыре!» —

«Что делал?!» —

«Я не помню...».

Снова один, с тобой разлучённый,

Снова пространства занавес чёрный,

Снова лицо твоё — смутный овал,

Снова ты имя, лишённое плоти,

Речь твою снова голос прервал,

Голос, молчащий на ноющей ноте.

Снова от этого красного тока

Гибну я каждый миг, что живу,

Смерть — разлука в мгновение ока,

А разлука — долгая смерть наяву.

Сахарный тростник — канья.

Рубка тростника — сафра.

Канья в этот год ранняя.

Сафра начинается завтра.

Остров наточил мачеты.

Остро наточил мачеты.

Чтобы был одним срезом

Стебель тростника срезан.

День раздвинул точь клочья,

Потянулся, и вздохнув сонно,

Расколол кокос ночи

Вылучив ядро солнца.

В рукоять впились пальцы,

Срубленных тростин скрежет.

Убегают прочь пальмы,

Сгоряча ещё - срежут.

Тлеет на плечах полдень,

Всё светлей лучи просек.

Лбы окроплены потом,

Рубщики воды просят.

И кувшины взяв в руки,

Задирают вверх локти,

Платиновые струйки

Бережно вонзив в глотки.

Едкий пот глаза жалит,

И тростник сечёт скулы,

Патокой зари залит

Синий небосклон Кубы.

Всё смелей цикад гомон,

Всё синей вдали взгорье,

Солнце золотым комом

Падает на дно моря.

В мякоти облака – алое

солнце упругим ядром.

Ветер невидимой лавою

в дюнах идёт напролом.

Чаечья свара на отмели.

Терпкая свежесть врасплох.

Кажется, – лёгкие лопнули,

но не кончается вдох.

Что это – радость, немилость,

злая напасть, благодать?

Думал, душа налюбилась,

вышло – мальчишка опять.

Голубь в окне, на обыденность нашу глядящий, —

уж не с известьем ли он, что просрочены сроки?

Всё обойдётся, надеюсь, и город галдящий

милостью неба очнётся от горькой мороки.

Всё ещё спят акварели твои и гуаши.

Что бы тебе оживить поседевшие кисти?

Голубь в окне, озирающий помыслы наши, —

к нам он наведался только из птичьей корысти?

Что ему надо, голубчику, — только ли крошек?

Всё же, надеюсь, не с бухты-барахты в окне он.

Уж не затем ли он жёсткие перья ерошит,

что ниспославший его не на шутку разгневан?

Что же мы вызов своим огорченьям не бросим?

Тихим отчаяньем сами себя уморили…

Скоро ли снег обелит нашу грязную осень?

Только и радости всей — русый профиль Марии.

Рыбакам русского клуба ООН

Вытянул рыбу из моря рыбак расторопный,

ловко с крючка её снял и рулеткой измерил:

три сантиметра всего не хватает пузатой,

чтобы её посчитал он законным уловом.

Но не беда: рыбоед вместо пищи животной

пищей иною — моральной — себя насыщает,

он лупоглазую в мокрую морду целует,

в море бросает её и кричит на прощанье:

"Жду тебя, радость моя, через три сантиметра!"

Ирине Шиповской

Память бьёт влёт,

вот опять сбит

в долгий тот год,

в бедный тот быт.

Мир, войне вслед, —

свет и боль сплошь.

Тех, кого нет,

ждать теперь что ж.

Разве что — тех,

кто в ночи взят.

Их не ждать грех:

может, скостят?

Дым былых лет,

давних дней пыл,

той поры нет.

Но я там — был!

Я без тех дней

вовсе пустой.

Дразнит тех пней

душный настой,

запах грибов,

тихий шум ив.

Тех ручьёв зов

в этих днях жив.

Душу щемят

искры плотвиц,

взвизги щенят,

скрип половиц,

тех костров треск,

тех ночей стынь,

на ветру плеск

старых простынь.

Был весóм вес

мокрых краюх.

Той весны весть.

Той весны дух.

Там наволг лес

влагой трёх рек.

Тех стрекоз блеск —

у моих век.