Когда я очень затоскую,

Достану книжку записную.

И вот ни крикнуть, ни вздохнуть,–

Я позвоню кому-нибудь.

О голоса моих знакомых!

Спасибо вам, спасибо вам

За то, что вы бывали дома

По непробудным вечерам.

За то, что в трудном переплёте

Любви и горя своего

Вы забывали, как живёте,

Вы говорили: «Ничего».

И за обычными словами

Была такая доброта,

Как будто бог стоял за вами

И вам подсказывал тогда.

Вода в графине - чудо из чудес,

Прозрачный шар, задержанный в паденьи!

Откуда он? Как очутился здесь,

На столике, в огромном учрежденьи?

Какие предрассветные сады

Забыли мы и помним до сих пор мы?

И счастлив я способностью воды

Покорно повторять чужие формы.

А сам графин плывёт из пустоты,

Как призрак льдин, растаявших однажды,

Как воплощенье горестной мечты

Несчастных тех, что умерли от жажды.

Что делать мне?

Отпить один глоток,

Подняв стакан? И чувствовать при этом,

Как подступает к сердцу холодок

Невыносимой жалости к предметам?

Когда сотрудница заговорит со мной,

Вздохну, но это не её заслуга.

Разделены невидимой стеной,

Вода и воздух смотрят друг на друга...

Одну минуточку, я что хотел спросить:

Легко ли Гофману три имени носить?

О, горевать и уставать за трёх людей

Тому, кто Эрнст, и Теодор, и Амадей.

Эрнст – только винтик, канцелярии юрист,

Он за листом в суде марает новый лист,

Не рисовать, не сочинять ему, не петь –

В бюрократической машине той скрипеть.

Скрипеть, потеть, смягчать кому-то приговор.

Куда удачливее Эрнста Теодор.

Придя домой, превозмогая боль в плече,

Он пишет повести ночами при свече.

Он пишет повести, а сердцу всё грустней.

Тогда приходит к Теодору Амадей,

Гость удивительный и самый дорогой.

Он, словно Моцарт, машет в воздухе рукой...

На Фридрихштрассе Гофман кофе пьёт и ест.

«На Фридрихштрассе»,– говорит тихонько Эрнст.

«Ах нет, направо!» – умоляет Теодор.

«Идём налево,– оба слышат,– и во двор».

Играет флейта еле-еле во дворе,

Как будто школьник водит пальцем в букваре.

«Но всё равно она,– вздыхает Амадей,–

Судебных записей милей и повестей».

Как клён и рябина растут у порога,

Росли у порога Растрелли и Росси,

И мы отличали ампир от барокко,

Как вы в этом возрасте ели от сосен.

Ну что же, что в ложноклассическом стиле

Есть нечто смешное, что в тоге, в тумане

Сгустившемся, глядя на автомобили,

Стоит в простыне полководец, как в бане?

А мы принимаем условность как данность.

Во-первых, привычка. И нам объяснили

В младенчестве эту весёлую странность,

Когда нас за ручку сюда приводили.

И эти могучие медные складки,

Прилипшие к телу, простите, к мундиру,

В таком безупречном ложатся порядке,

Что в детстве внушают доверие к миру,

Стремление к славе. С каких бы мы точек

Ни стали смотреть — всё равно загляденье.

Особенно если кружится листочек

И осень, как знамя, стоит в отдаленье.

Конверт какой-то странный, странный,

Как будто даже самодельный,

И штемпель смазанный, туманный,

С пометкой давности недельной,

И марка странная, пустая,

Размытый образ захолустья:

Ни президента Уругвая,

Ни Темзы, — так, какой-то кустик.

И буква к букве так теснятся,

Что почерк явно засекречен.

Внизу, как можно догадаться,

Обратный адрес не помечен.

Тихонько рву конверт по краю

И на листе бумаги плотном

С трудом по-русски разбираю

Слова в смятеньи безотчётном.

«Мы здесь собра́лись кру́гом тесным

Тебя заверить в знак вниманья

В размытом нашем, повсеместном,

Ослабленном существованьи.

Когда ночами (бред какой-то!)

Воюет ветер с тёмным садом,

О всех не скажем, но с тобой-то,

Молчи, не вздрагивай, мы рядом.

Не спи же, вглядывайся зорче,

Нас различай поодиночке».

И дальше почерк неразборчив,

Я пропускаю две-три строчки.

«Прощай! Чернила наши блёклы,

А почта наша ненадёжна,

И так в саду листва намокла,

Что шага сделать невозможно».

Быть классиком - значит стоять на шкафу

Бессмысленным бюстом, топорща ключицы.

О, Гоголь, во сне ль это всё, наяву?

Так чучело ставят: бекаса, сову.

Стоишь вместо птицы.

Он кутался в шарф, он любил мастерить

Жилеты, камзолы.

Не то что раздеться - куска проглотить

Не мог при свидетелях - скульптором голый

Поставлен. Приятно ли классиком быть?

Быть классиком - в классе со шкафа смотреть

На школьников; им и запомнится Гоголь

Не странник, не праведник, даже не щёголь,

Не Гоголь, а Гоголя верхняя треть.

Как нос Ковалёва . Последний урок:

Не надо выдумывать, жизнь фантастична!

О, юноши, пыль на лице как чулок!

Быть классиком страшно, почти неприлично.

Не слышат: им хочется под потолок.

Сентябрь выметает широкой метлой

Жучков, паучков с паутиной сквозной,

Истерзанных бабочек, ссохшихся ос,

На сломанных крыльях разбитых стрекоз,

Их круглые линзы, бинокли, очки,

Чешуйки, распорки, густую пыльцу,

Их усики, лапки, зацепки, крючки,

Оборки, которые были к лицу.

Сентябрь выметает широкой метлой

Хитиновый мусор, наряд кружевной,

Как если б директор балетных теплиц

Очнулся – и сдунул своих танцовщиц.

Сентябрь выметает метлой со двора

За поле, за речку и дальше, во тьму,

Манжеты, застёжки, плащи, веера,

Надежды на счастье, батист, бахрому.

Прощай, моя радость! До кладбища ос,

До свалки жуков, до погоста слепней,

До царства Плутона, до высохших слёз,

До блёклых, в цветах, элизийских полей!

В переполненном, глухо гудящем кафе

Я затерян, как цифра в четвёртой графе,

И обманут вином тепловатым.

И сосед мой брезглив и едой утомлен,

Мельхиоровым перстнем любуется он

На мизинце своём волосатом.

Предзакатное небо висит за окном

Пропускающим воду сырым полотном,

Луч, прорвавшись, крадётся к соседу,

Его перстень горит самоварным огнём.

"Может, девочек, — он говорит, — позовём?"

И скучает: "хорошеньких нету".

Через миг погружается вновь в полутьму.

Он молчит, так как я не ответил ему.

Он сердит: рассчитаться бы, что ли?

Не торопится к столику официант,

Поправляет у зеркала узенький бант.

Я на перстень гляжу поневоле.

Он волшебный! хозяин не знает о том.

Повернуть бы на пальце его под столом —

И, пожалуйста, синее море!

И коралловый риф, что вскипал у Моне

На приехавшем к нам погостить полотне,

В фиолетово-белом уборе.

Повернуть бы ещё раз — и в Ялте зимой

Оказаться, чтоб угольщик с чёрной каймой

Шёл к причалу, как в траурном крепе.

Снова луч родничком замерцал и забил,

Этот перстень... на рынке его он купил,

Иль работает сам в ширпотребе?

А как в третий бы раз, не дыша, повернуть

Этот перстень — но страшно сказать что-нибудь:

Всё не то или кажется — мало!

То ли рыжего друга в дверях увидать?

То ли этого типа отсюда убрать?

То ли юность вернуть для начала?

Томасу Венцлове

— Поверишь ли, вся Троя — с этот скверик, —

Сказал приятель, — с детский этот садик,

Поэтому когда Ахилл-истерик

Три раза обежал её, затратил

Не так уж много сил он, догоняя

Обидчика... — Я маленькую Трою

Представил, как пылится, зарастая

Кустарничком, — и я притих, не скрою.

Поверишь ли, вся Троя — с этот дворик,

Вся Троя — с эту детскую площадку...

Не знаю, что сказал бы нам историк,

Но весело мне высказать догадку

О том, что всё великое скорее

Соизмеримо с сердцем, чем громадно, —

При Гекторе так было, Одиссее,

И нынче точно так же, вероятно.

Я дырочку прожёг на брюках над коленом

И думал, что носить не стану этих брюк,

Потом махнул рукой и начал постепенно

Опять их надевать, и вряд ли кто вокруг

Заметил что-нибудь: кому какое дело?

Зачем другим на нас внимательно смотреть?

А дело было так: Венеция блестела,

Как влажная, на жизнь наброшенная сеть,

Мы сели у моста Риальто, выбрав столик

Под тентом, на виду, и выпили вина;

Казалось, это нам прокручивают ролик

Из старого кино, из призрачного сна,

Как тут не закурить? Но веющий с Канала,

Нарочно, может быть, поднялся ветерок –

И крошка табака горящего упала

На брюки мне, чтоб я тот миг забыть не мог.

Придёшь домой, шурша плащом,

Стирая дождь со щёк:

Таинственна ли жизнь ещё?

Таинственна ещё.

Не надо призраков, теней:

Темна и без того.

Ах, проза в ней ещё странней,

Таинственней всего.

Мне дорог жизни крупный план,

Неровности, озноб

И в ней увиденный изъян,

Как в сильный микроскоп.

Биолог скажет, винт кружа,

Что взгляда не отвесть.

— Не знаю, есть ли в нас душа,

Но в клетке, — скажет, — есть.

И он тем более смущён,

Что в тайну посвящён.

Ну, значит, можно жить ещё.

Таинственна ещё.

Придёшь домой, рука в мелу,

Как будто подпирал

И эту ночь, и эту мглу,

И каменный портал.

Нас учат мрамор и гранит

Не поминать обид,

Но помнить, как листва летит

К ногам кариатид.

Как мир качается — держись!

Уж не листву ль со щёк

Смахнуть решили, сделав жизнь

Таинственней ещё?

Евангелие от куста жасминового,

Дыша дождём и в сумраке белея,

Среди аллей и звона комариного

Не меньше говорит, чем от Матфея.

Так бел и мокр, так эти грозди светятся,

Так лепестки летят с дичка задетого.

Ты слеп и глух, когда тебе свидетельства

Чудес нужны ещё, помимо этого.

Ты слеп и глух, и ищешь виноватого,

И сам готов кого-нибудь обидеть.

Но куст тебя заденет, бесноватого,

И ты начнёшь и говорить, и видеть.

Я список кораблей прочёл до середины (О.Мандельштам)

Мы останавливали с тобой

Каретоподобный кэб

И мчались по Лондону, хвост трубой,

Здравствуй, здравствуй, чужой вертеп!

И сорили такими словами, как

Оксфорд-стрит и Трафальгар-сквер,

Нашей юности, канувшей в снег и мрак,

Подавая плохой пример.

Твой английский слаб, мой французский плох.

За кого принимал шофёр

Нас? Как если бы вырицкий чертополох

На домашний ступил ковёр.

Или розовый сиверский иван-чай

Вброд лесной перешёл ручей.

Но сверх счётчика фунт я давал на чай —

И шофёр говорил: «О’кей!»

Потому что, наверное, сорок лет

Нам внушали средь наших бед,

Что бессмертья нет, утешенья нет,

А уж Англии точно нет.

Но сверкнули мне волны чужих морей,

И другой разговор пошёл…

Не за то ли, что список я кораблей,

Мальчик, вслух до конца прочёл?

Какое чудо, если есть

Тот, кто зате́плил в нашу честь

Ночное множество созвездий!

А если всё само собой

Устроилось, тогда, друг мой,

Ещё чудесней!

Мы разве в проигрыше? Нет.

Тогда всё тайна, всё секрет.

А жизнь совсем невероятна!

Огонь, несущийся во тьму!

Ещё прекрасней потому,

Что невозвратно.

Английским студентам уроки

Давал я за круглым столом, —

То бурные были наскоки

На русской поэзии том.

Подбитый мундирною ватой

Иль в узкий затянутый фрак,

Что Анненский одутловатый,

Что им молодой Пастернак?

Как что? А шоссе на рассвете?

А траурные фонари?

А мелкие чётки и сети,

Что требуют лезть в словари?

Всё можно понять! Прислониться

К зелёной ограде густой.

Я грозу разыгрывал в лицах

И пахнул сырой резедой.

И чуть ли не лаял собакой,

По ельнику бьющей хвостом,

Чтоб истинно хвоей и влагой

Стал русской поэзии том.

.............................................

Английский старик через сорок

Лет, пусть пятьдесят-шестьдесят,

Сквозь ужас предсмертный и морок

Направив бессмысленный взгляд,

Не жизни, — прошепчет по-русски,

А жаль ему, — скажет, — огня,

И в дымке, по-лондонски тусклой,

Быть может, увидит меня.

Конечно, Баратынский схематичен,

Бесстильность Фета всякому видна,

Блок по-немецки втайне педантичен,

У Анненского в трауре весна,

Цветаевская фанатична Муза,

Ахматовой высокопарен слог,

Кузмин манерен, Пастернаку вкуса

Недостаёт: болтливость вот порок,

Есть вычурность в строке у Мандельштама,

И Заболоцкий в сердце скуповат...

Какое счастье даже панорама

Их недостатков, выстроенных в ряд!

Наказанье за долгую жизнь называется старостью,

И судьба говорит старику: Ты наказан. Живи. —

И живёт с удивленьем, терпеньем, смущеньем и радостью.

Кто не дожил до старости, знает не всё о любви.

Да, земная, горячая, страстная, злая, короткая,

Закружить, осчастливить готовая и погубить,

Но ещё и сварливая, вздорная, тихая, кроткая,

Под конец и загробной способная стать, может быть.

И когда-нибудь вяз был так монументален, как в старости,

Впечатленье такое глубокое производил?

И не надо ему снисхожденья, тем более — жалости,

Он сегодня бушует опять, а вчера приуныл.

Вы, наверное, видели, как неразлучные, медленно,

Опекая друг друга, по тёмному саду бредут,

И как будто им высшее, тайное знанье доверено,

И бессмертная жизнь обречённая, вот она, тут!

Есть лестницы: их старые ступени

Протёрты так, как будто по волнам

Идёшь, в них что-то вроде углублений,

Продольных в камне выемок и ям,

И кажется, что тени, тени, тени

Идут по ним, не видимые нам.

И ты ступаешь в их следы – и это

Всё, что осталось от людей, людей,

Прошедших здесь, – вещественная мета,

И кажется, что ничего грустней

На свете нет, во тьму ушли со света,

О, лестница, – страна теней, теней.

Раньше были какие заборы?

В них широкие щели сквозили,

Составною их частью зазоры

И пробелы широкие были,

А штакетник и вовсе рассчитан

Был на то, чтобы видел прохожий,

Как крыжовник прекрасно воспитан,

Как отлично малинник ухожен.

А теперь за железной завесой

Скрыта жизнь — не напишешь рассказа,

Невозможна ни повесть, ни пьеса,

Ни вьюнка, ни калитки, ни лаза,

Беспросветный застыл перед взором

Металлический ряд, словно прочерк, —

Под таким равнодушным забором

И поэт умереть не захочет.

Гертруда: Вот он идет печально с книгой, бедный… (Шекспир, «Гамлет»)

Какую книгу он читал, об этом

Нам не сказал Шекспир – и мы не знаем.

Читал! Притом, что сцена грозным светом

Была в то время залита; за краем

Земного мира тоже было мрачно,

Там бледный призрак требовал отмщенья.

И всё же – с книгой, с книгой! Как удачно,

Что мы его застали в то мгновенье.

А в чём ещё найти он утешенье

Мог, если всё так гибельно и дико?

И нам везло, и нас спасало чтенье,

И нас в беде поддерживала книга!

Уйти отсюда в вымысел заветный

Хотя б на час, в другую обстановку.

«Вот он идёт печально с книгой, бедный»,

Безумье отложив и маскировку.

Пунктуация — радость моя!

Как мне жить без тебя, запятая?

Препинание — честь соловья

И потребность его золотая.

Звук записан в стихах дорогих.

Что точней безоглядного пенья?

Нету нескольких способов их

Понимания или прочтенья.

Нас не видят за тесной толпой,

Но пригладить торопятся чёлку, –

Я к тире прибегал с запятой,

Чтобы связь подчеркнуть и размолвку.

Огорчай меня, постмодернист,

Но подумай, рассевшись во мраке:

Согласились бы Моцарт и Лист

Упразднить музыкальные знаки?

Наподобие век без ресниц,

Упростились стихи, подурнели,

Всё равно что деревья без птиц:

Их спугнули — они улетели.

Не люблю французов с их прижимистостью и эгоизмом,

Не люблю арабов с их маслянистым взором и фанатизмом,

Не люблю евреев с их нахальством и самоуверенностью,

Англичан с их снобизмом, скукой и благонамеренностью,

Немцев с их жестокостью и грубостью,

Итальянцев с плутовством и глупостью,

Русских с окаянством, хамством и пьянством,

Не люблю испанцев, с тупостью их и чванством,

Северные не люблю народности

По причине их профессиональной непригодности,

И южные, пребывающие в оцепенении,

Переводчик, не переводи это стихотворение.

Барабаны, бубны не люблю, африканские маски, турецкие сабли.

Неужели вам нравятся фольклорные ансамбли?

Фет на вопрос, к какому бы он хотел принадлежать народу,

Отвечал: ни к какому. Любил природу.

Искусство и есть продолжение жизни,

Но, может быть, в лучшем её варианте,

Где нас не заденет ни дальний, ни ближний,

И дело не в шляпе, а дело в таланте.

И ты от судьбы не зависишь и рока,

И нету ни горя, ни смерти, ни страха,

А только полночные вихри Ван Гога,

Венера, Даная, Олимпия, маха.

Искусство и есть продолжение леса,

Искусство и есть продолжение моря,

И нет никакого в искусстве прогресса,

А призрак живёт и при нас в Эльсиноре.

И музыка учит расстёгивать ворот,

И к шёлку фиалок склонившись и примул,

Любить эту жизнь появляется повод,

В стихи её взять появляется стимул.