Наша свобода, как школьные стулья,

сделана в лагерях,

но неизвестно, когда мы уснули,

сладко сопя впотьмах...

По возвращеньи из тьмы повивальной,

сгорбившись над собой,

Гоголь чугунный сидит при бульваре

вместе с широкой страной

и постоянно в своём завещанье

просит не хоронить...

Будто умеющий прятать дыханье

знает, когда ему жить.

поворот сюжета к развязке

солнечный зайчик на многолетней траве

сосны шумят, мальчик из детской коляски

где-то там с соснами в синеве

счастливы все никто не умеет

говорить на этом и забывать на том

чем короче день, тем длиннее тени

ангел сосношумящий, вернись в отчаянный дом

перемена ума впрочем, и свет неистовый

чтобы оплакивать, чтобы стараться забыть

плыть в синеве, зайчиком, как монисто

звякать в сосновой зыбке

и снова плыть.

И страна не страна

и жена не жена

и какие-то птицы набитые снегом

даже сын как-то медленно плачет во сне

и душа как окно на бетонной стене

задыхается небом

Бессердечие

молодость

мухи в воде

Что мне делать, миндальный посох?

Как гнездо из папье-маше,

покидают галльские осы

все что было в короткой душе.

Я молчал на твоих страницах,

если камень ещё не пел.

Вот и дерево мне не снится,

видно, воздух над ним сгорел.

Вот и воздух не догорает,

видно, камень его не пьёт.

Тот, кто сам себя убивает,

слишком долго потом живет.

По дороге в холмистый Павловск

я насвистывал впопыхах

ту мелодию, что обрывалась

только пулей в кадетских мозгах.

Кормят белок велосипедисты.

Кифареды там, где покой.

Песни Шуберта пальцами Листа

объясняются с млечной трухой.

Жаль, играют их гимназисты

с непоставленной левой рукой.

Мне мерещится таянье льдинок

и кошачие жесты перил.

Чья в нас память, воздушный инок,

самых лучших ещё могил?

Вечер русского междуречья

дожевала кремлёвская вша.

Даже снег оказался предтечей

тех, кто будет дышать не дыша.

Если ведаешь то, что не знаешь,

для кого эти песни без слёз?

Подожди... Ты куда пропадаешь?

Я не помню, что будет всерьёз.

И слова выпадают, как зубы,

просто крошатся по чуть-чуть.

Слышишь... в Павловске медные трубы

закрывают обратный путь.

Памяти М.М.В.

...В этой нише не прах, а солнечная зола

тех улыбок, с которыми мы засыпали когда-то.

Упаси меня, Боже, помнить, как ты жила.

Научи меня, Боже, грусти твоей крылатой.

В коридоре длинном, скрипящем не так, как дверь,

или в светлой комнате с плотной гардиной на входе...

Всё мне кажется проще представить, где ты теперь,

чем увидеть смерть хотя бы в одной свободе.

Копошась в земле, сгребая свою же тень,

разжигая камин и съёживаясь под одеяло...

Надо поставить в вазу и распустить сирень.

Её ночное сиянье всегда тебя восхищало.

Зелёный кузнечик, а может, цикада

сверлит свой воздух во имя прохлады

вместе с закатом, горящим в сосне.

Там, за беседкой с густым виноградом,

рвущимся вон из тарусского сада,

бабушка ставит цветы на окне.

Это пионы иль жадные астры,

благоуханье их, вроде, прекрасно,

только уж больно цветасто по мне.

Мне больше нравятся запахи дыма

и косогора, ведущего мимо

полуразрушенных барских домов.

Запахи быстрой реки и парома.

Старый паромщик походит на гнома.

Больше не встречу таких стариков.

Рыбу, которую вряд ли поймаю,

мысленно в реку опять отпускаю.

Я не рыбак. Я всего лишь витаю

там, где бывает приличный улов.

В чтение книги, подаренной летом,

я добавляю иные сюжеты,

в странствие долгое — нет, не пущу.

Так и оставлю на белых страницах

бурые листья и бледные лица,

если удастся им не приземлиться,

может быть, позже когда навещу.

Ливень с востока затих водостоком.

Влажным, почти не мигающим оком

смотрит из будки дряхлеющий пёс.

Входишь и чувствуешь: варят варенье.

Снова в беседку. Голодное чтенье

сопровождает жужжание ос.

Что потерял, то, выходит, и нажил.

Только и вижу, что в ритме пропажи

вытянул тропами пару миров,

растормошил на манер попугая:

Кто-ты-такая? Да, кто-ты-такая?

Я — разлюбившая время любовь.

Я не живу там, где тени из рая

кровом смиряют поющую кровь.

Можно вернуться — нельзя не вернуться.

В старом буфете китайские блюдца

выжили лучше, чем чашки и сны.

Переставляя прошедшее время,

я натыкаюсь на то, что не с теми

был возведён бестиарий зимы.

Не познакомил того, с кем родился,

с теми, кто будет меня провожать.

И невозможно все лучшие тени,

как бы над ними мой голос ни бился,

вместе хотя б на мгновенье обнять.

Вдруг выясняется: сирень уже цвела,

и равноденствие пришлось на полнолунье,

и между стёкол тёплая пчела

уже жужжала ветра накануне.

Она меня как будто доплела,

и только за тобой ещё плетётся

ручная скатерть с краешка стола

и фотография мордовника на солнце...

А на размытом фоне дождь грибной

бесплотным образом цепляется к растеньям,

он собирается поссориться с листвой,

ревнуя нас к пчеле с пушистой тенью

и всё же празднуя зелёную грозу...

Обняв тебя как будто бы впервые,

дождь держит взгляд в ладонях на весу

и собирает слёзы золотые.

Вот, придумал тебе ремесло:

вынимать из внимательного колеса

скрип — летящее в ноль число,

чтоб в него влетала оса

по привычке, чтобы потом в листве

круглой каплей завязанная вода,

или в густовенчающей синеве —

провода, одни провода.

Из непройденного: обратный лес,

он потомственный тому, что потом.

потому что дождь — приличный отвес,

для того, кому нужен дом.

В том дому на дудочке из пустот

мне мурлычет облезлый кот,

а другой восхитительно рыжий кот

с ним росу потихоньку пьёт.

И у них на двоих одно ремесло:

вынимать из души печаль

потому что музыка есть число,

а числа никому не жаль.

В моих стихах твоей души

намного больше, чем моей.

В коробках спят карандаши,

как будто так они точней.

Ребёнок учится читать:

Сегодня мама далеко.

Он любит петь и рисовать,

и пить живое молоко.

Поля в дыму. Леса в огне.

И пепел кружится, как снег.

И с сердцем трудно в тишине,

как будто это человек.

В давно танцующем сарае,

где гнёзда ласточек в углу,

лежит соха, трава глухая,

да чьи-то перья на полу.

То жизнь почти не понимаешь,

то смерть почти не ворошишь,

то в перекошенном сарае

под нос себе себя ворчишь

над перевёрнутой сохою,

над теми, кто за нею шёл,

чтоб перепахивать с землёю

то тёмный лес, то светлый дол.

Чтоб ласточки, воссев толпою

перед отлетом на юга,

срывались стройною гурьбою

и рассыпались, как пурга.

вечер обходит намокший свет

дождь на своём ветру

в заборе дыра хлопотный плед

пёс не ходи в дыру

дождь накрошил и бубнит уют

пучки засохших растений

там на веранде ещё поют

наши летние тени

дурная трава быстро растёт

переползает в канаву

радости сделаны из пустот

спрятанных в эти травы

жил-был у бабушки сломанный дед

с велосипедом до ветра

на заборе один намокает плед

высохнет станет светлый

Фундаментальная жажда небытия, —

говорит уходящий и иногда уходит.

А как же я, как же моя семья! —

голосит остающийся, — вроде в природе

не обязательно циркулем бездны над головой

или тапочками под вешалкой гостевою...

(Между прочим, вешалка — с вырезанной листвой

и амуром-ангелом с натянутой тетивою.)

Я боюсь реставрировать поздний ампир,

даже если это ножка рояля, створка буфета

или зеркало, переводящее мир

так же тихо, как озеро в час рассвета.

Сначала надо циклей отчистить грязь,

отшлифовать, восстановить детали,

и при этом узор магически должен совпасть

с тем, который ты стёр в самом начале.

И только потом семейство лаковых червецов...

слой за слоем... упавшая восьмерица.

Птица Феникс — это из области снов.

Чёрный ворон — это зеркальная птица.

шумит в одном из ух

ползёт в одном из глаз

свари мне милый друг

варенья целый таз

облез один буфет

а рядом книжный шкап

со шляпой или нет

ты собственно из шляп

представь что по весне

с которой ты на вы

есть форточка в окне

с клочками синевы

кто не одушевлён

тому легко доплыть

а память это сон

в котором может быть

случайнее не быть

заходишь тишина

и облаком проплыть

не можно без окна

...сухое электричество любви*.

Два яблока на дереве под снегом.

Два человека на тропинке к дому,

протоптанной всего два дня назад.

Сказали, что метель ещё вернётся.

И мы вернёмся, благо расстоянье

легко свернуть в автобусную дрёму,

вслед облакам склоняясь над рекой.

На той реке и я учился плавать

в минувшем веке, в воздухе воздушном.

Морщинистые доски переправы,

лицо старухи, плавные заборы

и молоко в бидонах и в пакетах,

похожих на послание от сфинкса

с брегов другой реки в своём столетье,

расправленном не в прозе у поэта,

а в прозе прозы в виде облаков

над деревом с подвядшими плодами

и запахом озона в ясном сне.

Есть птицы, что и в воздухе крылаты,

и на земле их видишь с изумленьем.

Когда-нибудь вернутся расстоянья,

а нас не будет. Мы перекочуем

туда, где свет не должен слышать тьму,

пока в него мерцанье не проникнет.

Идём уже. Автобус через час.

* строка из стихотворения Евгения Блажеевского

1.

Вдоль лунных паутин в осенние леса

приходит длинный дождь с размытым отраженьем

и трогает листву нежнее, чем роса,

чтоб только не спугнуть всех призраков движенья.

В измятых голосах растущей тишины,

в шуршанье, замирающем на ощупь,

наверно это дождь, который водит в сны

твой прадед, посадивший эти рощи.

Ведь ты ещё один. Ты длишься на лету,

а он уже давно от яблочного Спаса

то птицей промелькнёт в лопасненском саду,

то перепишет смерть в углу иконостаса.

Бредущий босиком по утренней траве

насмешливый юнец с неловким скарбом скуки,

я бормочу ему, что листья в синеве,

а он шуршит в ответ, что дело не в разлуке.

2.

крутится вертится падает спит

не просыпаясь встаёт

трещина в нём на глазах трещит

мать не узнает

что за волчок проскочить успел

в облако над головой

вертится Боже кто это пел

и почему над тобой

и почему за пробелом окна

медлит такой же пробел

выйдешь на вой уйдёт тишина

но не за тем кто пел

вот и луна ещё не взошла

друг ещё не зашёл

лишь патефона тупая игла

выкатилась на стол

шорох точнее дребезг и гул

в раструбе жестяном

дети веранда скрипучий стул

в нём незнакомый гном

это твой прадед сажавший леса

севший в привычный трамвай

душно какие-то полчаса

слышишь не умирай

3.

ты хотя бы попробовал что ли

как бы там мимоходом тебя ни звали

в коридорах снулых в очередях невольных

с коммунальным слухом в окошках редкой печали

с карнавальным бродилом

в кастрюлях в штрипках в плафонах

скрипом двери в парадном скрежетом чёрного хода

с обувною морокой как будто ты сам из картона

в том тире которое среднего рода

тень без тени во френче рябого чорта

лабиринт без центра маячит в крысином мозгу

принесите мне ветер поднимите уставные морды

посадите на поезд с чуланным билетом в москву

в телефонной трубке шуршанье зёрен графита

добродушный отрок крутит и крутит шум

будете живы захаживайте к убитым

наобум говорят всё во всём наобум

я приеду забуду что ты меня только не любишь

и будильник на восемь и вечер похоже на семь

поминальных свечей по цыганские души не купишь

назовите мне ветер обнять одиноких друзей

подползает зима очевидные лужи всё уже

порошащим снежком приглашается радость тишком

за водой на родник за судьбой по владимирке в ужас

вот шарманка вот пёс вот таксатор с заплечным мешком

на бетонку возили грибы собирать всем отделом

и тебя прихватили и ты заблудился в лесу

поминальных свечей удлинённое осенью тело

принесите мне ветер я тоже его понесу

Битва — это прекрасно! — возопят пастухи.

Битва просто была... — шепотом царь на троне.

Потом он отходит в сторону и возле реки

падает (стрела навылет), в хитоне —

маленькая дырочка, похожая на жука,

которого утром он подобрал как чудо.

До семивратных Фив добираются не войска,

а один ассассин и два бессмертных верблюда.

Я всё спрашиваю: кинематограф — это к кому?

К пастухам, к царю или к двум дромадерам

мы приходим в гости, когда во тьму

отступает актёр, ограбивший нас не в меру

на те чувства, которые не сыграть,

а всего лишь прожить, и то не хватит сюжета...

Ах, какая в том жуке благодать.

Даже отсюда видно, что он древесного цвета.

Жолтый и чорный пишутся через “о”.

Пыльный ангел — растение или птица…

Неужели рассвет до сих пор ещё бирюзов,

и не важно кто в нашу жизнь с тобой превратится?

Иногда, путешествуя с пчёлами Валери,

я натыкаюсь на ветер, цветущий в ночной канаве,

и чердачная моль возвращается в лабиринт

пересохшего зимнего разнотравья.

А подробный монах прячет своё лицо,

трогает нервно венчальную повилику…

— Что ж вы, князь, не вышли ко мне на крыльцо?

Я хотела вернуть вашу последнюю книгу.

Пыльный англе, как луговой мотылёк,

Запахнул страницу, вырвался из переплёта,

Неужели наша жизнь это сплошной зрачок,

Увидавшего вдруг над собой насекомое что-то?

Пыль нежней человека умеет лежать на земле.

Вот и спроси у тёплой дорожной пыли,

как расправить узор бражника на стекле,

не отнимая дыханья у осторожных крыльев.

я читал со стула воздушный корабль

с того же стула яхонтов гудел человеку и пароходу

мне было четыре года когда приходил сентябрь

из коммунальной кухни был чёрный ход на природу

стёртый гранит ступеней дверь на железный крюк

каждый вечер непонятно кто запирает

шесть табличек с фамилиями пуговицы для брюк

бабушка дедушке напёрстком их пришивает

точильщик ножей переделанный зингер ножной

искры в асфальт одурящий запах кофе

цветные драконы как вам почтамт за душой

фонарные тени лучше сделаны в профиль

кривоколенным можно идти на бульвар

грациозно шаркая двигаться неуклюже

лужи блестят и выдыхая пар

мы огибаем только большие лужи

Нас сочиняют близкие слова.

Мы полностью теряем их из виду.

Редеет ночь. Межзвёздная халва

пространней стелет давнюю обиду.

Без тапочек плетёшься за водой.

На кухне кран вживляет полузвуки

в глотки разлуки. Письма над бедой,

и за бедой протянутые руки.

Молчание одних всегда однит,

худее выглядит, и монотонно прячет

дрожанье рук, в которых детский мячик…

Стул, на котором кот опять лежит.

Окно, в котором улица маячит.

Рассвет, в котором целый город спит.

самолёт едва не задел луну

речке жарко идёт ко дну

феи ночные белого чуть белей

две сковородки жареных окуней

бабочки лампочки шустрые мотыльки

душно их слушать в музыке есть стихи

ближе к забору в крапиве и лопухах

сначала там и только потом в стихах