Как пусто в небе! Маленькая птица

летает там, худа и остролица,

по мере сил сжимая хищный рот.

И раздаётся только слабый шорох,

покуда звери отдыхают в норах,

в пустотах вулканических пород.

Два времени на стыках костной ткани

сочленены пустыми позвонками,

суставами несбывшихся надежд,

и в муке их, в их сочетанье тесном,

в страданье обнажённом и телесном —

отсутствие покровов и одежд.

Я слышу звон имён и пустословий,

сердечный сбой на стыке двух любовей,

подъём волны, её внезапный спад…

Я вижу — воздух, жизнью шелестящий,

среди воды бесцветной и блестящей

в пространстве образует водопад.

О, я ещё убогим зреньем вижу

травы охапку, каменную нишу,

где двое нищих обнялись и спят,

друг с другом насмерть слитые любовью,

прозрачной лимфой, семенем и кровью,

в устах лелея слов летучий яд.

Но что мне делать в мире? Может статься,

уже мне никогда не оторваться

от этих уст, от этих нищих тел…

Летает птица в пустоте бездонной —

ей, одинокой, хищной и бездомной,

в ночи благоухает чистотел.

Как с тоскою непритворной мы клялись травою сорной

не ловить ерша в бутылке, не заглядывать в словарь,

пили чай с малиной чёрной, несмотря на боль в затылке,

кислотой травили борной по субботам Божью тварь.

Мы клялись в любови вечной на Кирпичной, на Кузнечной,

ёрш колючий плавал в банке с чешуей, как Млечный Путь,

по дороге бесконечной вниз с горы летели санки,

говорил мой друг беспечный: «Ах, прости, не обессудь».

Появился ёж в колючках, разбежалось небо в тучках,

и на улице Мещанской дождь в окошко застучал:

сжав иголки в детской ручке, лоб украсив мушкой шпанской,

он явился из отлучки, в дом зашёл и заскучал.

Посмотри, мой друг беспутный, на ползущий столбик ртутный,

ёж сидит на сковородке с пережаренной треской,

по Тверской в тревоге смутной бродит ангел сухопутный

со слезой на подбородке или с пеною морской.

Я не знаю временами, что случилось между нами,

и слова впились, как клещи, в звуковое тело дня,

поменялись именами нами брошенные вещи,

безымянны и зловещи, звёзды смотрят на меня.

Мне в пространстве этом тесно, я жива, но бессловесна,

а словарь стоит на полке, он раскрыт на букве «Л».

Неба ёж в клубок свернулся и роняет вниз иголки,

звук бессмысленный вернулся, ангел смысла улетел…

Только чайник, натёртый до тусклого блеска

едкой содой, а также стены арабеска…

Или, может, окно, а на нем занавеска,

или шкаф для посуды со всем содержимым

- придают бытию неизменность и прочность?

Прорисовано время, как почерк с нажимом,

на различных предметах, но их краткосрочность

не чета краткосрочности жизни земной,

незаметно текущей в черте городской.

Вот вам хлеба ломоть и пустая солонка,

звук горящего газа, собака болонка,

шкаф посудный с торчащим из дверцы ключом,

снега белое дерево в окнах. Однако -

Мы пейзаж с натюрмортом скрестили. Собака

здесь, пожалуй, совсем ни при чём….

Так начнём же сначала, от мысли исходной -

ничего не осталось. И ордер расходный –

мы спеша заполняем в тоске безысходной

Нам кассир выдаёт шелестящее время

и поводит крылами в окошечке кассы.

Дома ждёт нас вещей разномастное племя:

- вот посуда из глины, стекла и пластмассы,

- пара стульев потёртых и снег за окном,

- незаметно растущий в пространстве ином.

И опять окружает знакомая местность

человека, на жизнь получившего ссуду,

Он уже ощущает тоски неуместность:

- напевает, в порядок приводит окрестность

- взглядом трогает вещи, стоящие всюду,

- с окон пыль вытирает и моет посуду,

- снова чувствует пищи соленость и пресность,

- пряность времени, жизни своей остроту,

- шаткость шкафа посудного, стен пестроту.

А ещё замечает, внезапно прозрев,

снег, растущий за окнами в форме дерев,

жизни прошлой окружность и времени хорду,

видит он, над горелкой ладони согрев,

постаревшей собаки кудрявую морду,

ключ от шкафа посудного в правой руке,

две разбитых тарелки, дыру в потолке,

из которой торчит электрический провод...

Я использую это прозренье как повод

для того, чтоб вернуться на круги своя:

есть, как видно, такие подробности быта,

за которыми время текущие скрыто

и впритык сведены разных истин края…

Вот за этой плитой и за этой горелкой,

за солонкой пустой, за посудою мелкой,

за стеной, за её потемневшей побелкой -

всюду жизни исчезнувшей след…

И видна за окном, за небесным порогом

часть пространства, которая занята Богом,

а тебе, человеку, да будет итогом

только время, которого нет.

Мы в воды медлительной Леты летим, как зерно в борозду,

а три одиноких планеты в одну превратились звезду,

и шкурою снежного барса лежит ослепительный свет

Сатурна, Юпитера, Марса на теле озябших планет.

Ручьи пересохшие немы. Пустыней бредёт караван,

волхвов в декабре к Вифлеему оптический гонит обман,

а с крыш городских на просторе под шум зацветающих лип

виднеется Мёртвое море с прозрачными спинами рыб.

Бредут вавилонские маги, им нет ни препон, ни преград,

и тихо колышет в овраге черёмуха свой виноград,

колышет, и кажется пьяной, и сладко цветёт курослеп,

а рядом, в избе деревянной, ржаной выпекается хлеб.

Пора отправляться в Европу, посуду убрав со стола:

там Кеплер, припав к телескопу, увидел, что снова тела

Юпитера, Марса, Сатурна составили тело одно,

и море вздымается бурно, и рвётся его полотно.

Друг другом питаются рыбы, нас время прозрачное ест,

но вместо верёвки и дыбы воздвигнут сияющий крест,

и временной смерти проситель себя у пространства крадёт,

увидев, как снова Спаситель по Мёртвому морю идёт.

Ах, не поехать ли мне на рассвете

в самый умышленный город на свете,

как Достоевский когда-то сказал?

Никнут седые усы паровоза,

длится пространства презренная проза,

поезд придёт на Московский вокзал.

В пятнах сырых театрального грима

жизнь, как обычно, проносится мимо,

тени неслышно бегут за окном:

дом, палисадник, берёза, осина,

Мышкин, Раскольников, старец Зосима,

ящик, обитый зелёным сукном.

Жизнь, как алмаз, ненавидит огранку.

Ах, не поехать ли мне спозаранку

в город, где не был никто никогда?

между Москвою и Нижним Тагилом

От колыбелей к просторным могилам

тонкая льётся вода.

Там полководцы, цари и герои,

солнце этрусков и золото Трои,

и фараоны в сухих пеленах.

Чтобы укрыться от времени злого,

медленно зыблются в зеркале слова

всадник, патриций, разбойник, монах.

Всё ли сохранно в веках и нетленно —

Анна, Юдифь, Антигона, Елена,

Руфь, Беатриче, Эсфирь?

Гоголь, Жуковского ждущий к обеду,

видит, как лошади мчат, а по следу

вьётся клубами словесная пыль...

Кто в воздухе жилья, как в коконе прозрачном,

на кухне режет хлеб и чайник кипятит?

А бабочка летит на свет в окне чердачном,

а бабочка летит, а бабочка летит.

Ночь достаёт звезду и лунным светом плещет

из старого ковша на потемневший лес.

А бабочка летит, а бабочка трепещет,

у светлого окна почти теряет вес.

Кто отпустил её в роскошном платье бальном

лететь на этот свет, сияющий в ночи?

Но вспыхнет новый луч в окне полуподвальном -

поставит на окно ребёнок три свечи.

Пей свой остывший чай, томись о беспредельном,

тебе смотреть на свет никто не запретит.

Тьма за твоим окном обшита швом петельным…

А бабочка летит,

а бабочка летит…

Ты помнишь, как с тобой мы по дороге шли?

Терялся край земли в сиянье и пыли,

томились листья ив под тонким слоем пыли,

и только облака легко по небу плыли.

Одно из облаков нас, как звезда, вело

по местности простой в знакомое село,

где перекинут мост кирпичный через речку,

где дерево растёт, напоминая свечку.

Там, у оврага, — дом, а в доме — тишина.

Лежит в густой пыли на чердаке икона.

Я знаю, что давно окончилась война,

остался только прах от стен Иерихона,

и рухнула уже Берлинская стена.

А мой отец-солдат через Европу шёл,

молилась бабушка, и рыла мать окопы...

И память о былом, как светлый ореол,

таинственно сквозит над картою Европы.

Хорошо мне в этой жизни краткой

собирать малину в туесок,

песни петь и детскою лопаткой

разгребать оранжевый песок.

А потом, как в абсурдистской пьесе,

сыпать в чай прозрачный сахарин

и нестись на всех парах в экспрессе

с Чеховым на остров Сахалин.

Если тронуть за горло бутылочку,

Заглянуть в аккуратную дырочку

И пытаться смотреть сквозь неё,

То становится нежно, расплывчато,

Перламутрово и переливчато

Во дворе на верёвках бельё.

А Вселенная знай себе рушится…

Лишь бельё безнаказанно сушится,

Задевая дощатый забор.

И в классическом жанре элегии

Зацветают в саду аквилегии,

Или проще сказать — водосбор.

Ты становишься к старости бдительным,

С телескопом своим удивительным

Наблюдаешь движенье планет.

Сквозь стекло голубое, зелёное

Видишь воздуха море солёное,

В нём плывущие Мальт и Ранет.

Ах, бутылочка, рюмочка, вилочка,

В небе облачко в виде обмылочка,

Глаз кузнечика, бабочки лоб.

И — предложный, творительный, дательный —

Смотрит полдень, как ангел внимательный,

На тебя сквозь иной микроскоп.

Когда я растерянно шла по дороге

вдоль маленькой речки, текущей из ада,

какие мне были открыты чертоги,

дворцы и палаты небесного града!

Берёза слыла королевой испанской,

казалась ольха разночинкой типичной,

когда я жила на Тверской, на Мещанской,

на новой Дворянской, на старой Кирпичной.

Когда я блуждала по илистым тропам

вдоль длинных долин плодоносного Нила,

Изида мне лоб украшала укропом,

а я позабыла, ушла, изменила.

В романе готическом кисти Шагала

Раскольников прятал блестящий топорик,

египетский бог с головою шакала

разглядывал сонно саратовский дворик.

Я видела это под лупою быта,

когда покупала в аптеке лекарство.

Ещё я скажу, что была мне открыта

любая из книг насекомого царства.

А бедный мой друг, как библейский Уитмен,

менял очертанья одной из Америк.

И вот, по подземным пройдя лабиринтам,

мы выбрались молча на каменный берег.

Да, волны — свинцовые волосы Леты —

сияли и льнули к неопытным душам.

Теперь мы глядим на иные предметы,

сидим на обрыве и волосы сушим.

Голландский натюрморт. При всей дороговизне

заморских раковин,

цветов,

лишённых жизни,

художник пишет их. Вот день сошёл на нет,

но из самих вещей исходит тихий свет.

Как близок мир вещей художнику, как дорог!

Вот устрица лежит.

Из приоткрытых створок

струится некий ток.

Так ночью, не спеша,

от тела отлетит свободная душа.

Кувшин с вином, и хлеб,

и чёрные оливки,

прозрачный виноград,

и в синей чашке сливки,

и персик розовый,

и ночи капюшон,

и тот, кто к трапезе священной приглашён, —

всё в этом полотне, исполненном значенья,

не для услады глаз и не для развлеченья —

для размышления

о милости Отца,

взрастившего шипы

тернового венца.

Снега летят пылинки. По небу бродят тучки.

Нужно купить на рынке щётку на длинной ручке.

Соли купить и спичек, два голубых бокала,

для молодых синичек — розовый ломтик сала.

Словно душа от груза, ветви деревьев гнутся.

Мне через сквер у ТЮЗа нужно домой вернуться.

Угли в печи оставить, молча присесть на лавку,

встать с неё — и отправить жизнь свою в переплавку.

Век ли пройдёт ли, миг ли в облаке многоточий —

всё переплавит в тигле Ангел чернорабочий:

птицы больной рыданье, рыканье зверя в клетке,

тайные слов свиданья в тёмной сырой беседке.

снега преображенье в марте или апреле,

медленное движенье рыб в ледяной купели.

Если и прекратится жизнь, то вернётся снова,

ибо она, как птица, вновь превратится в слово.

В слове сокрыто семя гибели и спасенья,

тайна любви — и время нашего воскресенья.