под ветром сквозь ночные стёкла

под ним душа моя продрогла

как весело и как давно

сирени веточка засохла

в стакане вымерло вино

неслышно бегают минуты

в ночные тапочки обуты

один мышонок в шесть минут

и дремлет человек как будто

слепые ангелы поют

а главный видит через щёлку

как он плутует втихомолку

бутылку тащит с ледника

и жизни медную иголку

вытаскивает из виска

ах счастье веточка сирени

застывшая в прощальном крене

когда разъехались друзья

чужим садится на колени

ночная музыка моя

а мы чужих детей качали

на пьяных праздниках молчали

не умирали никогда

зачем же майскими ночами

печальны наши города

...а жизнь лежит на донышке шкатулки,

простая, тихая — что августовский свет.

Уходит музыка в глухие переулки,

в густую ночь, которой больше нет.

Раскаяния с нею не случится,

затерянной в громадах городов.

Чернеют ноты. Вспархивают птицы

с дрожащих телеграфных проводов.

Когда б я был умнее и упорней,

я закричал, я умер бы во сне —

но тополя, распластывая корни,

ещё не разуверились во мне.

Там церковь есть. Чугунная ограда

бросает наземь грозовую тень,

и прямо в детство тянется из сада

давнишняя продрогшая сирень.

Я всматриваюсь — в маленьком приделе

три женщины сквозь будущую тьму

склонились над младенцем в колыбели

и говорят о гибели ему.

Они поют, волнуясь и пророча,

проходит жизнь в разлуке и труде,

и добрый воздух предосенней ночи

настоян на рябине и дожде. . .

В Переделкине лес облетел,

над церквушкою туча нависла,

да и речка теперь не у дел —

знай, журчит без особого смысла.

Разъезжаются дачники, но

вечерами по-прежнему в клубе

развесёлое крутят кино.

И писатель, талант свой голубя,

разгоняет осенний дурман

стопкой водки. И новый роман

(то-то будет отчизне подарок!)

замышляет из жизни свинарок.

На перроне частушки поют

про ворону, гнездо и могилу.

Ликвидирован дачный уют —

двух поездок с избытком хватило.

Жаль, что мне собираться в Москву,

что припаздывают электрички,

жаль, что бедно и глупо живу,

подымая глаза по привычке

к объявленьям — одни коротки,

а другие, напротив, пространны.

Снимем дом. Продаются щенки.

Предлагаю уроки баяна.

Дурачьё. Я и сам бы не прочь

поселиться в ноябрьским посёлке,

чтобы вьюга шуршала всю ночь,

и бутылка стояла на полке.

Отхлебнёшь — и ни капли тоски.

Соблазнительны, правда, щенки

(родословные в полном порядке),

да котёнку придется несладко.

Снова будем с тобой зимовать

в тесном городе, друг мой Лаура,

и уроки гармонии брать

у бульваров, зияющих хмуро,

у дождей затяжных, у любви,

у дворов, где в безумии светлом

современники бродят мои,

словно листья, гонимые ветром.

Сердце хитрит — ни во что оно толком не верит.

Бьётся, болеет, плутает по скользким дорогам,

плачет взахлёб — и отчёта не держит ни перед

кем, разве только по смерти, пред Господом Богом.

Слушай, шепчу ему, в медленном воздухе этом

я постараюсь напиться пронзительным светом,

вязом и мрамором стану, отчаюсь, увяну,

солью аттической сдобрю смердящую рану.

Разве не видишь, не чувствуешь — солнце садится,

в сторону дома летит узкогрудая птица,

разве не слышишь — писец на пергаменте новом

что-то со скрипом выводит пером тростниковым?

Вот и натешилось. Столько свободы и горя!

Словно скитаний и горечи в Ветхом Завете.

Реки торопятся к морю — но синему морю

не переполниться — и возвращается ветер,

и возвращается дождь, и весенняя лютня

всё отдаленней играет, и все бесприютней,

и фонарей, фонарей бесконечная лента...

Что они строятся — или прощаются с кем-то?

Завидовал летящим птицам и камням,

И даже ветру вслед смотрел с тяжёлым сердцем,

И слушал пение прибоя, и разбойный

Метельный посвист. Так перечислять

Несовершенные глаголы юности своей,

Которые ещё не превратились

В молчание длиннобородых мудрецов,

Недвижно спящих на бамбуковых циновках,

И в головах имеют иероглиф ДАО,

И, просыпаясь, журавлиное перо

Берут, и длинный лист бамбуковой бумаги.

Но если бы ты был мудрец и книгочей!

Ты есть арбатский смерд, дитё сырых подвалов,

И философия витает над тобой,

Как серо-голубой стервятник с голой шеей.

Но если бы ты был художник и поэт!

Ты — лишь полуслепой, косноязычный друг

Другого ремесла, ночной работы жизни

И тщетного любовного труда, птенец кукушки

В чужом гнезде, на дереве чужом.

И близится весна, и уличный стекольщик

Проходит с ящиком по маленьким дворам.

Зелёное с торцов огромное стекло

Играет и звенит при каждом шаге,

Вот-вот блеснёт, ударит, упадёт.

Так близится весна, и равнодушный март

Растапливает чёрные снега, и солнечным лучом

В немытых зимних окнах разжигает

Подобие пожара. И старьёвщик

Над кучей мусора склоняется, томясь.

Над огромною рекою в неподкупную весну

книгу ветхую закрою, молча веки разомкну,

различая в бездне чудной проплывающий ледок -

сине-серый, изумрудный, нежный, гиблый холодок,

Дай пожить ещё минутку в этой медленной игре

шумной крови и рассудку, будто брату и сестре,

лёд прозрачнее алмаза тихо тает там и тут,

из расширенного глаза слёзы тёплые бегут.

Я ли стал сентиментален? Или время надо мной

в синем отлито металле, словно колокол ночной?

Время с трещиною мятной в пересохшем языке

низким звуком невозвратным расцветает вдалеке.

Нота чистая, что иней, мерно тянется, легка -

так на всякую гордыню есть великая река,

так на кровь твою и сердце ляжет тощая земля

тамады и отщепенца, правдолюбца и враля.

И насмешливая дева, тёмный спрятав камертон,

начинает петь с припева непослушным смерти ртом,

и, тамбовским волком воя, кто-то долго вторит ей,

словно лист перед травою в небе родины моей.

Говори - словно боль заговаривай,

бормочи без оглядки, терпи.

Индевеет закатное зарево,

и юродивый спит на цепи.

Было солоно, ветрено, молодо.

За рекою казённый завод

крепким запахом хмеля и солода

красноглазую мглу обдает

до сих пор - но ячмень перемелется,

хмель увянет, послушай меня.

Спит святой человек, не шевелится,

несуразные страсти бубня.

Скоро, скоро лучинка отщепится

от подрубленного ствола -

дунет скороговоркой, нелепицей

в занавешенные зеркала,

холодеющий ночью анисовой,

догорающий сорной травой -

всё равно говори, переписывай

розоватый узор звуковой...

Спят мои друзья в голубых гробах. И не видят созвездий, где

тридцатитрёхлетний идёт рыбак по волнующейся воде.

За стеной гитарное трень да брень, знать, соседа гнетёт тоска.

Я один в дому, и жужжит мигрень зимней мухою у виска.

Я исправно отдал ночной улов перекупщику и притих,

я не помню, сколько их было, слов, и рифмованных и простых,

и на смену грусти приходит злость - отпусти, я кричу, не мучь -

но она острее, чем рыбья кость, и светлее, чем звёздный луч.

Льёт в Риме дождь, как бы твердящий: «Верь,

ни в яме не исчезнешь ты, ни в шуме

родных осин», – но умирает зверь,

звезда, волна. И даже Бродский умер.

То жнец, то швец, то в дудочку игрец,

губа в крови, защитный плащ засален, –

уже другой, ещё живой певец

растерянно молчит среди развалин.

Не хочет ни смеяться он, ни выть.

Латынью пахнет в каменном тумане.

Ну что ещё осталось? Всё забыть

и всё назвать своими именами?

Но в этот час безлюден Колизей,

лишь на стене чернеет в лунном свете

посланье от неведомых друзей:

«Мы были здесь: Серёжа, Алик, Петя».

Керосинка в дворницкой угловой

да витает слава над головой —

одному беда, а другому голод,

у одних имущества полон дом,

а кому-то застит глаза стыдом

и господским шилом язык проколот.

И один от рождения буквоед,

а другому ветхий стучит завет

прямо в сердце, жалуясь и тоскуя.

Голосит гармоника во дворе.

Человек, волнуясь, чужой сестре

сочиняет исповедь земляную.

Человек выходит за табаком,

молоком и облаком, не знаком

ни с самим собой, ни с младенцем Сущим.

Остаётся музыка у него,

да язык, да сомнительное родство

с пережившим зиму, едва поющим

воробьём обиженным. Высоко

он проносит голову, глубоко

в ней сидят два ока, окна протёртых,

а над ним, невидим и невредим,

улыбаясь Марии, Господь один

равнодушно судит живых и мёртвых.

Майору заметно за сорок — он право на льготный проезд

проводит в простых разговорах и мёртвую курицу ест —

а поезд влачится степями непахаными, целясь в зенит,

и ложечка в чайном стакане — пластмассовая — не звенит.

Курить. На обшарпанной станции покупать помидоры и хлеб.

Сойтись, усомниться, расстаться. И странствовать. Как он нелеп,

когда из мятежных провинций привозит, угрюм и упрям,

ненужные, в общем, гостинцы печальным своим дочерям!

А я ему: «Гни свою линию, военный, пытайся, терпи —

не сам ли я пыльной полынью пророс в прикаспийской степи?

Смотри, как на горной окраине отчизны, где полночь густа,

спят кости убитых и раненых без памятника и креста —

где дом моей музыки аховой, скрипящей на все лады?

Откуда соломкою маковой присыпаны наши следы?»

«А может быть, выпьем?» «Не хочется». Молчать, и качать головой —

фонарь путевой обходчицы, да встречного поезда вой...

В этих влажных краях сон дневной глубок,словно блеск канала в окне.

Отсырел мой спичечный коробок с предпоследней спичкой на дне.

Что мне снилось? Север. Пожар. Раскол. Колокольня стоит точильным бруском.

Додремал до оскомины, до печали – той, вечерней,которой названия нет.

Гонит ветер с моря закатный свет. Сколько лет уже ангелы не стучали

в нашу дверь. В этих влажных, узких краях, где шарахаешься на стон

колокольный, любой православный прах превратится в глину, любым крестом

осеняя тебя из своей подводной колыбели, я знаю, что жизнь крепка,

словно слепок с вечности – но рука стеклодува движется не свободно,

а расчётливо, покрывая хрусталь ночной пузырящейся волглою пеленой,

и народ – от собаки до рыбака – тоже твёрдо уверен, что жизнь сладка,

как глоток кагора в холодном храме. Что за плод ты протягиваешь мне? Гранат.

В площадной трагедии или драме всё путём, словно месяц, всходящий над

горбоносым мостиком, без затей и без грусти. Как все – уснуть,

и взирать из заоблачных пропастей на великий шёлковый путь.

В замочной скважине колеблющийся свет,

блаженный муж терзает хлебный мякиш,

и пахнет смертью, горькой и целебной.

Случайный сорванец глядит и, напрягая слух,

пытается понять обрывки разговора

между тринадцатью бродягами. Они

взволнованы, как будто ждут чего-то

неведомого. И, сказать по чести,

немного смысла в их речах несвязных.

«Что скажешь нам, Фома?»

«Учитель, что есть страх?

Ужель всех поразит секирой роковою?»

«Нет, вера и ответ есть дерево и прах,

олива, облако, медведица, секвойя».

«Ты снова притчами?» Спиной к огню

сидят ученики, не улыбаясь. «Если

б ты твёрдо обещал, что, кровь твою вкусив,

вслед за тобой мы тоже бы воскресли…»

«Я обещал». Встаёт другой, кряхтя,

и чашу жалкую вздымает. Млечный

сияет путь. Соскучившись, уйдёт дитя

от кипарисовых дверей, от жизни вечной.

Пора — его заждались мать с отцом.

Сад Гефсиманский пуст. Руины храма. Столько

лет впереди. Совсем не страшно

глядеть в полуразрушенное небо.

Собака лает. И бренчат доспехи

полночных стражников, как медные монеты

в кармане нищего. Как в старые меха

не влить вина игристого, как воду

мечом не разрубить, так близится к концу

время упорное — кипя, меняя облик тленный —

уже во всём подобное терновому венцу

на голове дряхлеющей вселенной.

Вчера ещё мне было девятнадцать.

Как англичане говорят, «я есть»

(допустим, столько-то). Чёрт знает что. Спина

болит, немеют пальцы, сердце

частит, и даже выпивка не в радость.

Знай пью таблетки от холестерина,

от той ли мандельштамовской извёстки,

в крови, с которой вряд ли совладать

медикаментам. Или я и впрямь

старик? Высокогрудая девица

стишкам кивает в такт, не представляя,

как с этим молодящимся козлом

возможно — ну, вы поняли. Бог с нею,

смазливой вертихвосткою. Но ах!

Куст жимолости пред грозою —

смеясь, качаются в её ушах

простецкие серёжки с бирюзою.

И это хорошо, сказал Господь.

Всё хорошо. И рыба, символ веры,

и чешуя соскобленная, и

вода, и твердь. Приятели мои

ярились и подтягивали песням,

протяжным, словно родина, а ныне

утихомирились и молча тлеют,

читай — гниют, в недорогих гробах.

Сопровский. Пригов. Лосев. Величанский.

Пахомов. Шварц. Кривулин. Инна Клемент.

Дашевский. Всех не вспомнить, только имя

от каждого осталось, только имя

звенит в ночи, ни есть, ни пить не просит.

Где стол был яств, там мартовский сквозняк

листки слепой машинописи носит

по пыльным коммунальным коридорам.

И стартовал бы с чистого листа,

чтоб стала ночь прощальна и проста,

ан не выходит. Грустно. Тараканы

под плинтусом. Зима. Метаморфоз

не жалуем, ни в шутку, ни всерьёз,

засим (привет, Лебядкин!) и стаканы

сдвигаем с тусклым звоном. Не хотим,

но кожа превращается в хитин,

а руки-ноги - в лапки, и свобода

сужается, как довоенный мир,

до точки, до одной из чёрных дыр

в развалинах живого небосвода.

А тараканы знай шуршат, шуршат,

кот ловит перепуганных мышат,

бездомный муж на вентиляционной

решётке, в древний кутаясь тулуп,

пьёт из горла. И песня льётся с губ,

безмолвная, как пруд пристанционный

из Саши Соколова, с трын-травой

и радугой бензиновой. Постой,

на пышный град в убогой облицовке

из жжёной глины - оглянись! Жена

с тележкою бредёт, обожжена

безумьем. Ни завязки, ни концовки.

Тем и скушна поэзия, ma chere,

что дышит только светом горних сфер

(шучу). Сужаясь от избытка чачи

(как бы зрачок), за истину не пьёт,

невнятицу бесшумную поёт.

И рад бы изменить ей, но иначе -

не смог бы, нет. Прощальна и проста,

снимает тело мёртвое с креста

и, тихо прихорашиваясь, плачет.