Бог дарует тихую обитель,

Ясный день, нежаркую погоду,

Трезвый ум, способность ярко видеть

Раз в году, и реже год от года.

Вот и мне, быть может, на неделю,

Осенью, порою листопада,

Достаётся райское безделье,

Золотая соразмерность взгляда.

Достаётся комната в три роста,

Зеркало в витой старинной раме;

Зеркало бесчувственно и просто

Отражает прожитое нами:

Пастушка с пастушкой на салфетке,

Пианино, море с облаками,

Женщину, сидящую в беседке,

Мальчика, играющего гаммы.

Мальчик полон страхов и печалей,

Он боится смерти и болезни,

Он не видит смысла в том начале,

Что со временем сотрётся и исчезнет.

Я не трону женщину в беседке,

С ней и так всё было слишком сложно,

Пусть сидит в своей зелёной клетке, -

Есть стихи, в которых всё возможно.

Можно очутиться в прошлой жизни

Так, как очутились эти двое,

Замогильный запах жухлых листьев

Их приводит к счастью и покою.

Путь ведёт скрипучим чёрным ходом,

Длинной итальянской галереей

В комнату, откуда мальчик родом,

Где стоят шкафы, как иереи.

Грузным соглядатаям зачатий

И смертей в дряхлеющей квартире, -

Что им скрип продавленной кровати,

Тонкий вскрик живого в этом мире?

Комнаты предутренние тени -

Отпеванье по ушедшим и пропавшим.

После стыдной суеты забвенья

Прошлое становится всегдашним.

В этом дар твой, тихая обитель,

Строгий смысл за лёгкою игрою,

Словно кто-то обделил или обидел

И потом одаривает втрое.

Перезрелый звук шмеля и летней дрёмы

после полдня солнце чистых занавесок

запах вымытых полов и «Детство Тёмы»

дочитать бы надо счастье всплеском

подступает к горлу невозможно

жить ходить листать страницы вечер вводит

полный воздух внутривенно и подкожно

слов пока ещё не нужно…

Лето начни со стрелы подзаборной травы,

В пальцах растёртой до горького запаха дач,

Детские раны скрепляют прозрачные швы:

В таз перевёрнутый капельный цинковый плач.

Морем проём переулка до края налит,

Стёртые зубы булыжника катят уклон,

От тишины неподвижности в ухе звенит,

Солнце в закатной истерике - вечер ворон.

То, что велело увидеть, запомнить, вобрать,

Острыми вспышками смысла внезапно болит,

Даже душе, если будет она умирать,

Губы расклеит и слово освободит.

Что уж там вырвется - пение, пена ли, стон

Или в молчанье слежавшийся каменный стыд, -

Всё там аукнется нищенский вечер ворон,

Вид из себя, надоевший единственный вид.

...и мысль о смерти так меня пугала,

что я готов был сбросить одеяло

и, в кашле задыхаясь, убежать

из комнаты ночной, чей тусклый взгляд

осколком зеркала, настольной лунной вазой

был устремлён на старую кровать,

на тёмное молчание – и сразу

деревьев шёпот за моим окном

приобретал зловещее значенье

бесстрастной сплетни о моём мученье,

но что-то так ещё пугало в нём,

и чудился мне в шелесте ночном

какой-то облегчённый вздох бессмертья,

как будто им приснился странный сон

о длинной жизни, неизбежной смерти,

и так всю ночь, и ни о чём другом,

пока, осыпав тяжесть сновиденья,

от ветви к ветви, дальше, под уклон,

не пробуждались стоном: «обречён»,

имеющим к больному отношенье,

ко мне, больному, ждущему спасенья

с рассветом, не спешащим, как назло.

И здесь, в отчаянье, пока темно,

я доходил до крайности смиренья:

ну что же, смерть – так смерть, мне всё равно,

среди знакомых стен, картин, ковров,

всего, что собрано распахнутым окном,

и дальше: улиц, уводящих косо

к заросшим тупикам булыжный свой покров,

сводящих воедино душу, кровь,

ведущих в смерть, как в небольшую осыпь,

я засыпал...

На слишком близкое, слишком близкое

я подошёл к тебе расстояние,

всё расплывается, сердце стискивает,

Бог весть откуда это сияние.

И ты прекрасна ли, я ли выдумал, –

что за бессмыслица слов двоящихся!

Из прошлой жизни я время выломал

и вставил шарфик твой, в ветре длящийся.

И вставил шаг твой, навстречу льющийся, –

взаимность тела и тяготения,

и невесомое тех дней имущество:

дрожанье воздуха вослед движению.

1

Эта страсть, потянувшая их

в неуютный, нетопленный дом,

эта жадная жажда двоих,

содрогнувшись, забыться в одном,

этот медленный тесный зачин,

затыкающий разуму рот,

доходящий до гулких пустот,

до неведомых прежде глубин…

2

Часы дробили равномерным ходом

остуженную глыбу тишины.

Окно пугало резким чёрным входом

во тьму. Свисали полые штаны.

Два отчуждённых тела возвратились

к самим себе в усталом полусне.

Их лица в темноте едва светились.

Жизнь прогорела в собственном огне.

Город по пояс в воде,

в полуокружность

арки небесной продет,

что ещё нужно?

Дышит, вживляя в Неву

сеть капилляров.

Просто бродить по нему,

быть с ним на пару,

стиснутой силой домов

зренье ломая.

Жизнь не нашла себе слов, –

будет другая.

Только б и в новой навек

город продлился,

только б изгиб этих рек

в ней повторился,

только б совпала и там

сердца кривая

с тем поворотом к мостам

рельсы трамвая,

только бы впрок запасти

зёрна поживы, –

всласть побродить и уйти

в сход перспективы.

Ты слышишь голос осенней ночи?

То ветер свищет и стрит бормочет,

И лист кленовый, трофеем драным,

Распластан в слякоть по тротуарам.

То ночь Нью-Йорка, на ужас падка,

Её походка, её повадка,

Её сплошная впритык парковка,

Душистых специй её духовка.

О, ночь Нью-Йорка, ты всем бываешь!

Как будешь счастлив, когда узнаешь

Твоё родное, как всхлип гобоя

Существованья лицо немое.

За право быть одиноким монстром,

Торчать во тьму небоскрёбом острым,

Двуногой плоти грозить убоем

И тут же нежно укрыть собою

Ты платишь ветром осенним, свистом,

Ты прячешь горе, ты плачешь чисто...

Какая-то счастливая земля,

В которой всё до опыта знакомо,

Где лёгкий ветер, облака трепля,

Сбивает их, как стадо, над Дуомо.

Шершавых стен и голубого дня

Тезеевы спасительные нити,

Вы, средиземноморская родня

Слепивших нас, как облака, событий.

Так чисто-пусто утром в городке,

Отцеженном пластом тысячелетий,

Что женщина, идущая в платке,

Наверняка, Мария. И пропеть ей

Благую весть спешат колокола,

Что мир её потерей будет тронут,

Пока ссыпается с небесного стола

Такая ясность в наш душевный омут.

Кафка пишет письмо Фелиции:

никакой я не знаю традиции,

кроме каторжного ночного боя –

примиренья себя с собою.

Только в этом бою я – воин

и вполне пораженья достоин:

кучки слов, что в утреннем свете

разбегаются врозь, как дети.

Кафка пишет письмо Фелиции:

посмотри, посмотри на лица их –

до чего они заботами источены,

от безумья к смерти скособочены;

что в них истинного, божьего, великого?

в снах своих я превратился в двуликого:

первый в праведном запале бил их палкой,

а второй чуть не заплакал – так их жалко.

Кафка пишет письмо Фелиции:

ты имеешь дело с убийцею

всего здешнего, здравого, зримого,

ради мига необходимого;

я ползу сквозь времени соты,

заполняя плотью пустоты.

Вот, ты пишешь, что любишь меня,

как ты можешь любить червя?

Кафка молит в письме Фелицию:

истончилась жизнь, стала спицею,

пригвоздила к распятью бессонницы,

к бессловесности полной клонится.

Только письма твои и спасение,

конверта богоявление;

ты можешь меня возродить,

ты держишь спасенье в руке,

мне нужно кого-то любить

и быть от него вдалеке.

В небе царит звезда.

Л.Д.

Смерть подступила теперь тобой,

Жёсткое ложе тоски подстелила.

Звук неразборчив: свирель и гобой?

Смерть подступила.

Шарит и шарит на ощупь втемне,

Изобретательна старая стерва:

Всё норовит доискаться во мне

Голого нерва.

Столько забрала уже - всё не впрок,

Как в тебя лезет, беззубая прорва!

Хочешь оставить всухую, без крох

Нужного корма?

Как мне забыть этот ласковый жест,

Полуобъятье, летящее мимо…

О, одиночества жалящий перст!

Невыносимо.

Что это значит, что ты умирал

В час, когда я обретался у края

Гор, где Господь человека ковал -

В каменоломне Синая.

Горы там помнят божественный нрав,

Благоговейно ночами читают

Чистое небо, в котором, ты прав:

Звёзды царят и мерцают.

Пока ты был — было кого любить,

Можно любить теперь — только зачем, куда?

На пустоту, где ты, волколуною выть

Воем, которым в ночи густо ревут суда.

Словно они, не я, мыкают мглу потерь

И наливаются вкрай тёмной водой обид.

Стылая суть вещей прячется, а теперь

Вот ещё сон ушёл и пустота болит.

Кажется, я бреду, не оставляя следов,

Лёгким до жути стал, небо скользит по лбу.

Ты притворяешься сном, звуком знакомых слов,

Маленьким стариком, куце лежащем в гробу.

Куст этот ближе тебе, чем я.

Если законы телесные в силе

Там остаются, твоя семья –

Всё, что растёт на твоей могиле.

Всё, что растёт и ползёт, и грызёт,

Пробуя ветвью и телом, и зубом

Всласть утвердиться, прибавив свой плод

К буйству живого, в могуществе грубом.

Этот шиповник осатанел,

Выпростал ветви, и всё ему мало.

Может, твоею он смелостью смел,

Жизнь добирает, что ты не добрала?

Может, узнала, что страх – это грех,

Вот и свободна теперь, чем попало...

И рассыпаешь застывший свой смех

В каплях росы на коробочках алых.

Пока ещё ты жив, и на булавку боли

не наколол Господь сознание твоё,

смотри, смотри, - зимой убито поле,

там бьются жизнь и смерть, полощется бельё,

как флаг победы тех, кто к битве непричастен:

зимующей земли, немеющих небес,

а ветра дикий дух, шалеющий от счастья,

сшивает их пути, обрушиваясь в лес.

И ты готов вобрать непредставимость воли,

простёртой белизны скрипучее жильё,

пока ещё ты жив, и на булавку боли

не наколол Господь сознание твоё.

Куда они все делись?

Развеялись, разделись,

раз-во-пло-ти-лись?

Я помню их живыми.

Что это значит – «были»?

Не понимаю.

Утро — бестолочь — собака ковыляет,

цепкий куст растет в стенной пролом...

то нам кажется: Господь нас укрывает,

то мерещится покинутость во всём.

Как бы ни было, собака лает,

куст цветёт и стелется трава,

и каким-то чудом совпадают

с ними их назвавшие слова.