странник у стрелки ручья опершись на посох

ива над ним ветвится в весенних осах

летучие лица тучу сдувают в угол

на горизонте латают лазурный купол

вьюн виноградный часовня и поле льна

средневековье времени полдень дня

дробная россыпь чёрных грачей в ландшафте

или людей впереди один на лошадке

это к нему с виноградного склона слева

скачет ручная серна и машет дева

лён полыхнёт синевой озаряя твердь

посох коса и страннику имя смерть

над капюшоном ива струится пышно

люди поют в унисон но сюда не слышно

гибкая дева-ива и серна в лозах

лики длинного ветра в безруких позах

музыка ос золотая пряжа лучей

странник стоит на траве и глядит в ручей

лица без тел и тело без глаз и кожи

в полом плаще но существует тоже

в чреве часовни монах воздевает руки

с детства боится и молится богу-буке

нет ему бога и вся эта жизнь ничья

деве уже не пересечь ручья

все золотые осы весны и в тучах лица

этот свет беспробудному камню быстро снится

только синим огнём полыхнёт по липкой глине

и обрушится в ночь а буки нет в помине

только химия гложет время за слоем слой

дева машет с холма и серна летит стрелой

было третье сентября

насморк нам чумой лечили

слуги ирода-царя

жала жадные дрочили

опустили всю страну

поступили как сказали

потный раб принёс к столу

блюдо с детскими глазами

звонче музыка играй

ободряй забаву зверю

если есть кому-то рай

я теперь в него не верю

со святыми не пойду

соглашаюсь жить в аду

в царстве ирода-царя

кровь подсохла на рассвете

над страной горит заря

на траве играют дети

все невинны каждый наш

я предам и ты предашь

Памяти Д.Н.

погоди я тащусь от пейзажа

то шакал в камыше то койот

к синеморю река проезжала

там о родине что-то поёт

под кустом мегатонны в заначке

видно сбросил сержант кабалу

а потом луговые собачки

правят утро в сосновом бору

три сурка со старинной конфеты

в нежных нимбах дрожат силуэты

там вдали огоньки полустанка

сам-шериф и ковбоев пяток

и невольно пришпорит мустанга

утомлённый планёркой парторг

он согласен явиться народу

чтобы стейки первач и ситро

из-за образа вынут колоду

texas hold’em стрельба у сельпо

пусть поштопает ватные польта

шестикратное зарево кольта

далеко это ранчо однако

всё торнадо команчи леса

и не факт что в заштатном монако

иноходцу нароют овса

ни сырку ни лучку тебе дядя

посильнее здесь гасли умы

только истово крестится глядя

на большой полумесяц луны

и бубнит буераками едя

три сурка три сырка три медведя

теперь короткий рывок и уйду на отдых

в обшарпанном 6-motel’е с чёрного въезда

визг тормозов и время замирает в потных

послеполуднях жиже жить не сыщешь места

какой-то шибойген или пеликен-рэпидз

всплески цветных галлюцинаций на заборах

окно в бетон на стене трафаретом надпись

то-то и то-то паркинг в пыльных сикаморах

платишь индусу в субботу сколько осталось

или в календаре переставляешь числа

ящик на шарнире звёздный след это старость

годы которым в уме не прибавить смысла

солнце летит болидом за дальний пакгауз

точка где исчезну и уже не покаюсь

щёлкнешь пультом и в кильватер ток-шоу теннис

а поскольку лето в календаре постольку

звон цикад я вчера через дорогу в denny’s

слышал про озеро в пяти часах к востоку

взглянуть бы раз но движок у доджа ни к черту

ремень вентилятора источили черви

пергидролевая за стойкой взбила чёлку

не для меня конечно да и мне зачем бы

кофе разит желчью носок изъездил вену

запор на заре потом понос на закате

озеро-шмозеро вообще не шибко верю

ничего не бывает витгенштейн в трактате

написал как отрезал каждому известно

правило мир это всё что имеет место

озеро мичиган заветный берег жизни

так далеко на сушу отшвырнуло бурей

не был в йеллоустоне где медведи-гризли

в сущности то же что и европейский бурый

где-то америка башни вновь по макету

гадай в шибойгене переживут ли зиму

нынче было знаменье как баньши макбету

на коре кириллицей костя сердце зину

дрогнуло перед взрывом что земля большая

сердце истекло любовью к родному краю

но уже всё равно потому что вкушая

вкусих мало меду и се аз умираю

в городке которого не припомнит карта

на крыльце мотеля в подтяжках из k-mart’а

диспетчер погоды грозу громоздит из угла

пейзажного дня где луга в котловине пологи

в полуденном поздняя небе нелепа луна

но вспученно дачный ручей обивает пороги

он вымок до нитки в чем прошлую ночь провожал

на выдохе бег и повадка погоды опасна

вдомёк ли кому осторожный народ горожан

что скоро гроза и луна в голове неотвязна

жара и природа в бобрах у запруды жива

порой парусами врасплох не расплещутся шторы

влюбиться с разбега покуда не гром из жерла

бояться спотьма и к живому невеститься чтобы

надежда напрасна что день перед устьем багров

как синтаксис песня латинский ручья прихотлива

мы дачники вечно неместные гости бобров

искатели мелкого жемчуга в ленте отлива

покуда не молния с преображенных небес

и жадное в синенький ситец обернуто око

плеснуть из сосуда за прелести летних невест

весь в трещинах воздух и в бурю без них одиноко

двадцать третье апреля гостей снарядил и лёг

сутки в скользкой листве как дождевая водица

просыхают под ветром солнечный мотылёк

вслед последнему свету за рваной рекой садится

джонсон отчалил в лондон дочь учи не учи

месит сено с куини но время вперёд прямое

жестко стелет полночь космические лучи

на скиптроносный остров в серебряном море

речью венчал безъязыких и жестом но ныне нет

платных страстей суфлёра тем кто тут обитает

под караулом с младенчески верных планет

он лежит в чем прожил с утра шекспир отдыхает

на лучшей из двух кроватей за гранью мер

в доме который воздвиг для него лорд-мэр

стынет взор кому заказан возврат дневной

через стрэтфорд пролягут века куда не дожил

пусть и прежде больше барыш стакан в пивной

тот кто может всё уже никому не должен

но платил исправно брал повторный сосуд

точным золотом слова с помоста покрыта трата

он чеканил им речь которую пронесут

от разливов миссури до самых трясин евфрата

перед ликом лизбет и северный варвар джеймс

он им пел как вол чтобы семь суббот в неделе

изваял им любое имя и каждый жест

в этом полураю в своем другом эдеме

чтобы жить по средствам всем на тысячи лет

даже если умолк суфлёр и автора нет

но покуда ночь и в городе ни огня

за щеколду бережно нежно должно быть джудит

силуэт украдкой и опрометь вдоль окна

в комнату где не одна но и двух не будет

где без снов поперёк постели спит властелин

полумира и больше певец на смертном ложе

составитель планеты которую населил

племенами зла и добра и нами тоже

перед самым уходом сверху ему видны

азенкур и верона богемское море и реки

всех народов в которых доля его вины

ибо с верхним светом ума и даром речи

весь повергнутый в ужас но не подобревший мир

в тишине где не было бога и мёртв шекспир

Памяти А. Сопровского

дорога в наледях на брно две зимних смерти

в столице слякоть но с утра вполне красиво

покуда не через порог покуда вместе

отлично время провели за всё спасибо

за то что встретились и врозь хранили верность

вдохнём тогдашнего огня и вновь наполним

сойтись бы как-нибудь опять пока не вечность

на самой светлой из планет какую помним

всё было с вами рождеством и новым годом

теперь на росстанях гудки и давка в кассах

и не сдвигая по одной перед уходом

за тех кто мёртвые сейчас на этих трассах

помнишь они нас учили на человека

всё по мозгам резьба но судьба несла

вот ты и стала точно не чем хотела

северных встреч невеста и невесна

страшный на мачте сучил холода и годы

в трюме с трезубцем морочил вьюшку котла

так постепенно ты умерла и кто ты

после всего то есть где ты или когда

знать незазорно но вскользь как ножом сказали

диву далась бы в памяти у меня

там на подушке проснётся лицо с глазами

не говори так тихо ведь ты умерла

тяжесть твоя в ладони жизнь всё та же

только дыханье ветер сносит в пески

всё не весна никому не невеста даже

разве разлука могила постой не спи

если один напоследок вопрос из списка

невмоготу во рту и мозг на замке

настежь объятья только не стой так близко

ты неживая а я лебеда на земле

как научили любить верней не умели

ангелы в этом огне как одна семья

страшно догнать потопчусь провожу у двери

мёртвую в мёртвый простор береги себя

когда в густом саду когда в тенистом

я вызывал тебя условным свистом

сойти к реке где нам луна светла

когда к утру мы первых птиц кормили

я ни на миг не сомневался в мире

что он таков как есть что он всегда

как мы играли там в эдеме дети

нам верилось существовать на свете

он состоял из лета и весны

какие липы нам цвели ночами

и каждый знал что завтра нет печали

наступит день где мы опять верны

теперь река за плёсом половины

уходит в рукава и горловины

слепые липы угнаны в пургу

мир выстоял но уцелел не очень

дороже прежнего но так непрочен

он весь река а мы на берегу

там на холме всё светит в сад веранда

я посвищу тебе моя миранда

до первых зорь пройдём в последний раз

где тени прежних птиц над нами грустно

и на глазах прокладывает русло

прекрасный новый мир уже без нас

марко поло долго жил в поднебесной

год в любую сторону если прямо

впал в фавор и стал фигурой известной

всем наместникам от манчу до аннама

а потом в европе военный узник

всё не мог решить это смерть или снится

да возьми пособи грамотей французик

описал со слов в генуэзской темнице

как курьерские кони храпят по стойлам

наготове и как на войлоке колком

пировал хубилай в ханбалыке стольном

в тростниковом дворце перешитом шёлком

он теперь на поруках где дом и дожи

но и это и это фантомы тоже

пролистай наугад хоть до той страницы

где клевреты в сапфирах ползком к помосту

где с речное русло размахом птицы

промышляют слонов на прокорм потомству

там привозят пряжу из уйгурстана

что не вспыхнет в огне за билет бумажный

или вспомни когда погребают хана

кто завидит кортеж погибает каждый

вот лагуна и город по кромке блюдца

как отрывисто время пространство голо

певчий голос в мозгу позовёт проснуться

не вернёшься умрёшь вернись марко поло

пронеслось словно памяти не касалось

это правда было или казалось

что ж ты чёртова память круги и пятна

распустила нить растеряла годы

неужели можно пройти обратно

в прежний рай миражей по огненной гоби

здесь палатки менял и с макрелью сети

там гроза и милость царского лика

недурна и венеция но на свете

нет столицы блистательней ханбалыка

одолев гангрену и долгий голод

в долг глазам пока глазеть не устали

спозаранку войти в невозможный город

где прозрачны хребты и ручьи хрустальны

запах смерти но жизнь обжигает ярко

собирайся в путь

возвращайся марко

как нас мало в природе чем свет сосчитал и сбился

в большинстве своем кворум из мрамора или гипса

а какие остались что в бостоне что в москве

кто в приюте для странников духа кто с круга спился

собирайтесь с аэродромов по мере списка

вот проснёшься и думаешь где вы сегодня все

состоимся и сверим что мы кому простили

на коре зарубки круги на древесном спиле

только день в году для кого эта ночь темна

а потом как в лувре друг другу в лицо полотна

потому что раз рождены то бесповоротно

нежные словно из звёздной пыли тела

это хвойное небо под ним пастушки коровки

всех хвостатых и без бегом достаём из коробки

старичок с топориком ослик и вся семья

с колыбели как мы добыча клинка и приклада

как умел любил и не ведал что бог неправда

мы убили его и живём на земле всегда

даже веру в фантом за такую любовь заочно

мы прощаем ему то есть я совершенно точно

как обязан прощать а другие поди пойми

вот у люльки кружком в канители в крашеной стружке

человечки-венички плюшевые игрушки

да сияет сегодня всем звезда из фольги

в этом сонме зверей рождество твое христе боже

так понятно живым и с судьбой человека схоже

соберёмся по списку когда истекает год

заливает время запруды свои и гати

и две тысячи лет нам шлёт дитя на осляти

если бога и нет нигде то дитя-то вот

скоро снова к столу простите что потревожу

я ведь сам пишу как привык то есть снявши кожу

лоскуты лица развесив перед собой

те кого уместил в вертеп в еловую нишу

это вы и есть а то что я вас не вижу

не толкуйте опрометью что лирник слепой

праздник прав а не святочный бог когда-то

наши дети в яслях и гусеницы и котята

минус мрамор и гипс но в барыше любовь

у истока вселенной подсмотрев это слово

я с тех пор как двинутый снова о ней и снова

и не стихну пока язык не ободран в кровь

он не был в этом розвелле ни разу

зелёные личины ни к чему

а прилетел неразличимо глазу

неведомо вниманью ничьему

не существо а силовая область

сгуститься в нужной дате и версте

здесь приземленье лишь неловкий образ

зачем летать тому кто есть везде

условлено что запускали в паре

и приземлиться в неприметном баре

с автографом бейби рут в тени гардин

на сорок третьей но пришёл один

он там сидит в притворстве полупьяном

на личность человек немолодой

но голова работает над планом

вернее план владеет головой

пока напарник сочетает кванты

чтоб незаметно у стола возник

в его мозгу хронометры и карты

которых здесь не выразит язык

а розвелл был затеян для забавы

как в парке лабиринты и завалы

бросок с оглядкой в сторону для псов

среди пустынь ненужных и лесов

конец судьбе и в дырах вся природа

когда к дверям припустит напрямик

лишь мельком в тусклом зеркале у входа

моё лицо но я уже привык

С. Гандлевскому

сперва сюжет рождается из тьмы

струится речь в шатре притихшем нашем

на сцене свет там небольшие мы

роняем реплики руками машем

дурак в гробу но впереди река

где мужики цедили девку бреднем

мы нездоровы вроде бы слегка

мы сбиты с толку в действии последнем

внутри главврач простёрся пауком

кто пациент тому весь мир больница

он призрака родителя боится

и на укол к сестрёнке прямиком

не рад ли ты её фигурке юркой

с гружённой галоперидолом фуркой

всегда в сознании к финалу сбой

из фабулы долой тогда свобода

так сложно персонажу быть собой

он выдумка а текст без перевода

вот опрометью зрители ко мне

между собой как все менты похожи

родитель корчится в ночном окне

то ухнет филином то строит рожи

потом фармацевтический покой

сомнамбул напряжённые спирали

что за театр помилуйте такой

где отроду дверей не отпирали

вот буйный бог в издёрганной узде

вот девкин труп с кувшинкой кое-где

тогда побег другой надежды нет

мы сами простыни крутить не промах

скорей спасатели с других планет

снимайте стражу на аэродромах

реви мотор мы улетим туда

где станем петь и толковать о многом

а кто записан в пьесе датским догом

тому и есть вся дания тюрьма

пора сквозь бархат звёздного чертога

на пиршество всем чувствам и очам

есть многое на свете друг серёга

что и не снилось нашим главврачам

о том ли песню скажу о царе давыде

о князи славнем во граде ерусалиме

как по кровле терема при слугах и свите

он гулял ввечеру с министрами своими

а на дворе баба тонок стан черны очи

голая плещет в ушате бела как лыбедь

и восхотел её царь пуще всякой мочи

похоть порты подпирает аж срамно видеть

царёву слову никто перечить не волен

министры по струнке небось люди служивы

только есть у той бабы муж юрий-воин

хоробрый зело вожатый царской дружины

давыд ему юрий поусердствуй престолу

а про себя погибни смертью и вся взятка

из хеттеян он был из русских по-простому

не жидовин как все а пришлого десятка

вот пошёл юрий на фронт саблей в чистом поле

сражён упал себе и помер понемногу

доносят царю а уж терпежу нет боле

мигом жертву на аркан и в храм убить богу

берёт давыд себе бабу под белы руки

кофточку с неё прочь сам сбрасывает брюки

в саду павы кричат ночь звёздами богата

для царя вся правда нет её для солдата

был бог на давыда в обиде да недолго

на то и царь как решил сам и поступает

восставлю говорит бог из твоего дома

сына возлюбленного пусть всё искупает

в терему на горе тешится давыд бабой

то он так её поставит то сяк положит

пискнула сперва но куда голой и слабой

бог сказал бог сделал а беде не поможет

а где прежний твой полёг не метили вехой

во поле брехали псы вороны летали

хеттеянского роду пришёл-понаехал

служил верой-правдой да гражданства не дали

чуть если смеркнется в ерусалиме-граде

царь персты на гусли и псалом бога ради

поют павы в саду кричат по белу свету

вся правда у бога а у нас её нету

в сердцевине жары стеклянная вся среда

преломила в кадре прежние дни недели

получилось так что я исчезал без следа

возникали друзья но на глазах редели

в том краю где у матери было две сестры

незапамятной осенью астры в саду пестры

деревянный дом где все как одна на идиш

и дряхлела овчарка слепая на левый глаз

там теперь никого из них никого из нас

я ведь так и думал я говорил вот видишь

в том последнем стакане зноя в канун огня

нас теснило к столу и от пойла зрачки першили

я бросал без разбора любых кто любил меня

только взгляд к этим лицам лип насовсем как пришили

если быстро проснуться поверю пусть не пойму

в том краю где уже никаких сестёр никому

в самом месте где астры протёрта ногтем карта

деревянный день только идиш из уст немой

во дворе овчарку звали рекс или бой

я ведь знал наперёд я и жил-то с низкого старта

под реховотом горьким я тебя хоронил

эти тридевять царств песок с высоты соколиной

здесь бывает северный рыхлый наш хлорофилл

не даёт кислорода и слабые дышат глиной

но чтоб рано не ожили марлей подвяжут рты

треугольником сестры в острой вершине ты

по бокам ни гу-гу на иврите кто-то

если правда горнист просигналит последний миг

тот кто алчно из туч наводил на нас цифровик

отопрёт свой альбом и покажет фото

под крылом опустев страна простирает огни

к некрасивому небу которое знал и бросил

не снижаясь лайнер скребёт фюзеляжем о пни

если врежутся в трюм спастись не достанет вёсел

по бельму напоследок друга узнав во враге

я на идиш шепну подбежавшему рекс к ноге

он остался один где бельмо проступает картой

где в безлюдных лесах словно князь на тевтона рать

собирает миньян но не может никак собрать

очумевший от бездорожья кантор

я рос внутри троянского коня

играл в войну ходил к соседям в гости

хотя впотьмах сдирали кожу гвозди

и плотники сновали гомоня

мы даже выпив пели иногда

вполгорла за столом в натёкшем воске

где сквозь неплотно пригнанные доски

заглядывала редкая звезда

там в небесах она жила одна

внизу была холодная война

звезду несло куда-нибудь за крит

там нивы целы и скоты рогаты

потом пришли из центра делегаты

с известием что наш проект закрыт

так я увидел город на горе

где афродита поднимала пену

багровую и саша любит лену

оружием холодным на коре

нет стороны которая права

конь юности разобран на дрова

здесь взгляд пристрастен сверху он верней

когда-нибудь и я взойду в светила

в зенит откуда столько лет следила

за мной звезда моих минувших дней

в зазор где мать как раньше молода

друзья поют вполголоса рябину

в холмах увижу прежнюю равнину

где обрекает ревность города

конь у стены как был и мы внутри

не исчезай за крит гори гори

а скажи мне ещё что там за звёзды стадом

дребезги радуги в глаз если слаб от слёз ты

и такой от них запах над лугом над садом

разве это возможно разве пахнут звёзды

кто их сбросил наземь чтобы от песен света

разрывалось сердце кто им позволил это

я скажу тебе что за звёзды сны дневные

в саду и в поле и светом сочатся часто

их зовут цветами одни весной иные

летом и даже зимой горят из-под наста

или просто ради напрасной славы или

чтобы мы любили землю чтобы здесь жили

а скажи мне теперь что за лепестки праха

что за цветы в синеве трепещут двукрыло

и поют так сладко что не устрашит плаха

и топор лишь бы пели и всегда так было

кто их поднял в небо чтобы от их полёта

разрывалось сердце словно влюблён в кого-то

я скажу тебе что там за лепестки плоти

это горние наши сёстры птицы ветра

рождённые из персти но живут в полёте

как рыба призрак низа птица призрак верха

поют и в синеве раствориться стремятся

чтобы нам с земли радоваться чтоб смеяться

а скажи мне ещё скажи мне правду что за

птицы что за ангелы там чередой к речке

голос горлицы и ярче лицо чем роза

жизнь отдать за каждую как мотылёк в свечке

жить вечно чтобы глядя как идут мостками

разрывалось сердце синими лепестками

я скажу тебе что за ангелы земные

сходят к реке на закате с печальным пеньем

вот дочери человеческие иные

нам невесты и даже жёны долог день им

коротка ночь но с ними мерещится раем

те кого мы любим а потом умираем

тогда скажи мне вот что скажи без обмана

почему случается лишь то что случилось

цветут цветы птицы поют поутру рано

просили солнце сиять оно научилось

сходят девушки к реке рождаются дети

а меня нет почему я не жив на свете

бог с тобой уж если не жив то и не надо

кто не видел дня тому и ночь не настанет

нерождённого мать не оплачет и рада

цвет если не расцвёл вовеки не увянет

не упадёт птица раз в зените не вьётся

у кого нет сердца оно не разорвётся

мы маленькие мы каждый лежим в постели

стрижены под ноль на висках синие жилки

мне дали книжку и я читаю про степи

и леса которых в глаза не видел в жизни

люся спящая слева помнит что ходила

в ясли но смысл воспоминания неясен

как ни описывает всё темна картина

не могу себе представить никаких ясель

мы больны но ничего не знаем об этом

потому что болели всегда сколько были

многие взрослые добры кормят обедом

взрослые для того чтобы детей кормили

после тихого часа делают уколы

приходит важный завотделения в маске

справа дурно пахнет оказалось у коли

открылись пролежни и он на перевязке

коля когда ходячий важничал и дулся

видел жука и лошадь говорит большая

как слон но после операции вернулся

в гипсе и как мы с люсей молчит не мешая

в книжке пишут про партизана уверяют

что сражен фашистской пулей книжка похожа

на правду одно хорошо что умирают

взрослые а дети знай себе живут лежа

в день когда умер сталин нас носили мыться

плачут а всё же моют банный день в палате

люся на топчане как на тарелке птица

никогда ни косы не носила ни платья

пока мы так лежим с ней рядом в голом виде

нас намыливают а санитарка верка

поет про то не ветер ветку поднимите

руку кто не забыл на языке вкус ветра

помню играли резиновыми ежами

почему именно ежами этот день я

запомнил поскольку сталин и мы лежали

в мыле дети эдема в день грехопаденья

не видел он и потому не плакал

в окошке слюдяная пелена

когда на площади сажали на кол

заруцкого его опекуна

на зорьке выволакивали рано

тяжелый ворот времени вертя

трёхлетнего царевича ивана

двух самозванцев общее дитя

в тулупах коченеющие сами

сквозь отороченную стужей тьму

свидание с умершими отцами

они в петле назначили ему

в кольце конвоя где она стояла

с тряпичным чучелком мослами вниз

лишь шёпотом syneczku простонала

когда он с перекладины повис

а мы ещё не понимая кто мы

доска судьбы от инея бела

из-под земли карабкались как гномы

на свет где перекладина была

где медленной истории водица

стекала ввысь из выколотых глаз

куда однажды суждено родиться

особо провинившимся из нас

набат проснулся вороны взлетели

из туч сверкнула чёрная стрела

а тельце всё качается в метели

а ворот всё вращается скрипя

но там за тучами в хрустальной сфере

окинув взглядом жалкое жнивьё

иван-царевич на летучем звере

воды и яблок ищет для неё

пропал на шее след пеньки и мыла

последний снег ложится как смола

на землю где она сперва царила

а после вместе с нами прокляла