Давний табачник с родины Грина,

Богатый жилистый караим!

У стольких женщин имя Ирина,

Назвал папиросы только твоим.

Кому-то стихов, серебряных ложек,

Взгляда в окошко в спину Христу,

А ты теперь дым, пацаны с подножек,

Два миллиона за двадцать штук.

Выверни крылья, только едва ли

Будет из искр прощальный салют.

Но чтобы услышать, как тебя звали,

Плавал же Крым вослед кораблю.

Особые права и пряники на сдачу

У серых ездоков и палевых собак,

Где просто не смотреть, как некая заплачет,

Как чиркает крыло по чутким коробам.

Но радует глаза черёмуховый панцирь,

На уровне лица полковничий кадык,

Когда ты там внизу становишься на пальцы,

Стараясь не достать неровностей воды.

Какому ангелу пускается вдогонку,

Летит в окошко пограничный потолок?

Не пассажир, а граммофонная иголка

Спешит из музыки выдёргивать весло.

Проходят деньги, умножаются на десять,

Гектары парусников дымом по трубе,

Беззвучно дёргается рыба-стюардесса,

Летит по небу довоенный Коктебель,

Проходит нежность, будто возраст адресата,

Страна готовится не выдержать удар.

Но я-то верю, что не кончится рассада,

На метр семьдесят поднимется вода.

Хочешь увидеть будущее ранцевого парашюта?

А то я на этой станции единственный манекен.

Во что превращает зрителя его длиннополая шуба,

Если задрал он голову, но без весла в руке.

Что-то посеяно в лентах, в пустых вещицах.

В склянках бывшего запаха мир под острым углом.

Смотри через это стёклышко, подземная продавщица,

Как несколько будущих лётчиков осваивают потолок.

Страна их держала за́ ноги, а гражданин Дейнека

Шил на живую нитку из цветного стекла

Линии высоковольтки, со́сны, подземное небо,

Раньше моих родителей появившийся моноплан.

В татарском посёлке ветер, и белая стая

Рисует великой эпохе то, что зовется "кроки́".

Но если ты вскинешь голову — там сапоги подрастают,

Становятся лодки фелюгами, стираются каблуки.

Сейчас свои туфли-лодочки сбросит пловчиха Леда

Больше таких не встретишь — туфель, стекла, глосс.

У девушки мокрые волосы — значит, в Крыму лето,

Или кому-то в Москве захотелось мокрых волос.

Мы с тобою в церкви Святого Николая,

В её алтарной части твоя голова.

А тело, что заковано в масляные латы,

В мелкий песок и некрупные слова,

Находится поодаль, но только очень близко,

Каких-то метров двести до входа в Сандуны.

Там любой прохожий, ищущий прописку,

С улицы найдёт и ширины, и глубины.

Здесь же, как в багажнике, место для запаски

На углу Рождественки без голоса и дна.

В городе Москве особенно опасна

При грехопадении эта сторона.

Только твой соперник — никогда не будет

Он тебя расспрашивать, по крайней мере вслух,

Все ли, когда падают, радостные люди,

Как парашютисты или Винни-Пух.

И — поехали:

Остання неможлива спiлка,

Непарный стираный носок.

А в голове моей опилки-пилки-пилки,

А в голове моей песок.

Флейтист хвастлив, а Бог неистов —

Он с Марсия живого кожу снял.

И такова судьба земных флейтистов...

Елена Шварц

В наушниках щёлк — земные танкисты

Сейчас получат удар по ушам.

Наводчик крут, водитель неистов,

Саксофонист — всмятку душа.

В кого попали, не понял фальши,

Кто стрелял, фальшивит во всём.

Нажми на паузу, Sugar Ковальчик,

Навряд ли кожа тебя спасёт,

Пока другая в поисках суши

И бык с рогами проплыл под ней.

Вот так с утра надевают душу,

Потом застёгивают на спине.

У всех лисиц кружевная кожа,

Они с манекенами наравне,

И жест водоплавающий, похожий,

Когда застёгивают на спине,

Потом разбегаются и взлетают,

Уже вдвоём проплывают над —

Труба отчётливая, золотая

И незастегнутая спина,

Чтобы сквозь слой театрального грима

Стрелять глазами, как на войне.

Ты уже покидаешь витрину,

Я увижу тебя в окне.

Не застёгивай на спине.

1.

Он пистолет, а ты балерина.

Он подумал, ты повторила.

Пусть биограф его героини

Вспомнит фамилию или имя.

Разве ты знала, когда ловила,

Спускаясь в Монмартрскую котловину,

Где живот, а где пуповина?

Его такой же, и с половиной.

В городе твоего пистолета

Целая улица птичьих клеток.

Сейчас он выключит ваше лето,

Выбросит ключ и пойдёт налево.

Когда ты любишь – дрожишь, как заяц,

Когда не чувствуешь, замерзаешь.

Вот сидишь посредине зала,

Такая серая и с глазами.

2.

Это я у него в колесе

Вишу, разъятая топором.

А мне сегодня 10 и 7,

Нужны два принца или король.

Вот перевёртыш мой неземной,

Вот рубашка, и все равны,

Только кожа ко мне спиной,

Он рисует с той стороны.

Там его детское далеко

Летит на парусные холсты,

Стоит, как девушка, босиком

С лицом изломанным и пустым.

А с этой долго летала я

В небесном зеркале пополам,

Жила на дереве, как змея,

Выйти на улицу не могла.

Вот идёт, которую видел

Лёгкий всадник смел, зверовиден.

Ему приснился с моря, из Дона,

С правой руки, за последним домом

(Звонкий, бронзовый, полосатый,

С бедного каменного фасада)

Дух ниспосланного ножа

С неба до третьего этажа.

Где-то там находилась Троя

В длинных замшевых сапогах,

Пешка, вышедшая из строя

На два шага,

Впереди слонов, королей, ферзей

Коротко стриженная снежинка,

Взвода любовников, роты друзей,

Полка сослуживцев.

В саду, где оккупация повисла,

Где пристальные взгляды у растений,

Беседуем с хозяйкой, у которой

Хватило слов на всех её былых

Нечаянных и вежливых соседей

Из пепельного воздуха вокруг.

Она как будто в лодочке плыла

Сквозь всю свою Галицию стальную,

Каштановую, серую на сгибах,

Слегка солоноватую на вкус,

Где вслед за поворотом головы

Меняются деревья и фигуры,

Не двигается улица сама.

Там яблочная плещется брусчатка

И кажется, что рыжая вода

Достигла барабанных перепонок

И мой трамвай уходит без меня.

Здравствуй, умка Эр Эй И Эм.

Знаешь, я никого не ем.

Вся моя жизнь — это писк в ушах,

Такой же слабенький, как Земшар.

Я вспоминаю себя в толпе,

С фотографиями в овале,

Как мы раучивали напев,

Длинно-коротко передавали.

RAEM — сперва ру-каа-ми ай-даа,

Дальше будет: есть маа-маа.

Тёплый шарик, моя юла,

Певчая циркульная игла.

История пишется молоком,

Даже когда грозит молотком.

В эту контору любой сверчок

Может прийти со своим ключом.

Каа-тень-каа — слово на букву К,

Как раз для этого молотка.

То, что мы девочку эту поём,

Значит: «перехожу на приём».

Я не сплю и не жду трамвая,

Каждый день прохожу по раю,

Знаю, что севера не бывает,

Не влюбляюсь и не забываю.

Что там кролик сказал сове

По поводу жизни напополам?

Ну, до свидания, ДСВ:

Доо-ми-ки си-ни-е ви-даа-лаа.

Ты подумал: не хватит рук,

Ты, наверное, был с ней груб,

Никакого тебе гостинца.

Лучше просто ходить по Ду

В свой единственный день в году,

Пережёвывать и груститься.

Ты впервые плывёшь нагим,

Даришь рыбам свои шаги,

Метишь воду сапожным шилом.

Город схлопнет свои круги,

Камень вылетит из воды,

Бог покажется из машины.

На рассвеченном и пустом

Машет небо тебе хвостом,

Пенелопа уже в кармане.

Воздух медленный, быстрый йод.

Милый мой, у тебя клюёт.

Глупый, это тебя поймали.

Два лепестка из фанеры гнутой,

Когда земле ничего не надо.

Сперва застынешь, как Бенвенуто,

Потом закрутишь, как Леонардо.

Когда лепили тебя из воска,

Когда ты бегал по венским стульям,

Сердце спрашивало у подростка

О всех пушистых и недоступных.

Смотри, уже тащат тебя из лузы,

Бросят на розовый и голубой.

Детское море, рука, медуза,

Небо, расчёсанное на пробор.

В сладком предчувствии, как борзая,

Когда ты весь из горячих щёк,

Жизнь дотронется, как на базаре,

Скажет: попробуй меня ещё.

Из воздуха писем твоих коротких

Смотрят внимательные глаза,

Как плохо сведённая татуировка

Моя доро я тебя не за

Это мне из пустой и зряшной,

Под крупными каплями календаря

"Чтобы я видела вашу пряжку" -

Небесные девочки говорят.

15. 19:58 — Ксише встретила Гонзаго

Ксише встретила Гонзаго,

Полетела с ним на юг -

Там царапают глазами,

Если руку подают.

На просвет павлиньей кожи,

Померанцевой брони -

Наилучшую из кошей,

Ты меня не урони.

Мой взыскательный Гораций,

Из приталенных высот,

Всех на свете декораций

На себе не унесёт.

Но когда они как листья,

На сердечко из слюды,

Своему акварелисту

Я подам стакан воды.

Ксише встретила Гонзаго,

Полетела с ним на юг -

Там царапают глазами,

Если руку подают.

На просвет павлиньей кожи,

Померанцевой брони -

Наилучшую из кошей,

Ты меня не урони.

Мой взыскательный Гораций,

Из приталенных высот,

Всех на свете декораций

На себе не унесёт.

Но когда они как листья,

На сердечко из слюды,

Своему акварелисту

Я подам стакан воды.

У Клары второй живот,

И сердце так часто-часто.

И окна глядят на двор

Тверской полицейской части.

Сквозная прошла навзрыд

И клавиши накормила.

В карманах царя горы

Заканчиваются чернила.

А вечером сквозь стекло,

Как только стемнело в доме,

Увидела неба клок

На месте пустой ладони.

Из воздуха и любви

Магнитят её без спроса

Глаза городской совы,

Как мельничные колёса.

Прикусила губу,

Видишь точку на лбу,

Скажешь в городе, слышится в мире.

Ты лежишь на спине,

Ты висишь на стене,

Ты похожа на цифру четыре.

Люди смотрят наверх,

Переходят на свет,

Им встречаются пицца и пьяцца.

Ждут, когда же им быть,

Позабудется плыть,

Перестанется просто бояться.

Только пальцем нажать

И вперёд побежать,

Как сердечная или дверная,

Заблудившийся Рим

Далеко и внутри,

Потерявшийся бедный фонарик.