Когда тоскою сердце сжало

Когда сгущается беда,

Я прихожу на три вокзала

И провожаю поезда.

С усильем сдерживая стоны,

Держась рукой за левый бок,

Смотрю вслед крайнему вагону,

Несущемуся на восток.

Туда, где финишною лентой

Натянут каменный Урал,

Где возрастают президенты,

Где добывают минерал.

Он как естественным забором

Хранит волшебную страну.

Пусть невысоки эти горы,

Они уходят в глубину

Там в подземельях, как в могиле,

Поёт магнитная руда.

Враги до Волги доходили,

А до Урала – никогда.

Там киловатты, кубометры,

Там малахит старинных чаш,

Хрустальный айсберг Ельцин-центра,

И Уралмаш, и Уралмаш…

Там превратили государя

В зловонный пепел и золу,

Там останавливались арии

В своём пути на Шамбалу.

И я трудился на Урале

В мятежной юности моей,

И мы там как-то забухали

На семь или на восемь дней.

Допит запас одеколона,

Окостенела голова

(Там щас пожизненная зона

ИК «Полярная сова»).

И там, как божеская милость,

Мне посреди похмельной мглы

Вдруг неожиданно явилась

Хозяйка Медныя горы.

И дыбом встал мой редкий волос,

И ослабели мышцы ног,

С ней рядом был Великий Полоз,

Обвивший Каменный цветок.

В глазах сияли самоцветы,

Во лбу - Полярная звезда.

Кто хоть однажды видел это,

Тот не забудет никогда.

Как будто крыша раскололась

Вдруг над загаженным балком,

Раздался сладкозвучный голос,

Она сказала с холодком:

Идём в подземные чертоги

Во глубину Рифейских гор,

Где гномы деятельно-строги

Снуют меж огненных озёр.

А там такие катакомбы,

А там такие бункера,

Что термоядерные бомбы

Им не страшнее комара.

Там будут странные машины,

Многоколенные станки,

Алмазы, яхонты, рубины,

Маркшейдеры, подрывники…

У них ты будешь бригадиром,

Пока не сменят караул,

Стоять упорно с нивелиром

И слушать скрежет, рёв и гул.

Но я, измученный запоем,

Закомплексован, слаб и мал

Побормотал, что не достоин,

И лепетал и трепетал…

Тогда с презрительным молчаньем

Хозяйка вышла из дверей,

Растаяв северным сияньем

Над проволокой лагерей.

Потом мне долго говорили

В моей бригаде мужики,

Что это был простой делирий,

Но сердце рвалось от тоски.

А ведь могло, могло же сбыться,

Пришла же козырная масть,

Стуча серебряным копытцем,

Удача мимо пронеслась.

Мне тело сотрясает кашель,

Я жизнь как песню просвистал,

Я пью вино за чашей чашу

И вспоминаю про Урал.

Ф.Балаховской

Из-за тучки месяц

Выглянул в просвет.

Что же ты не весел,

Молодой скинхед?

Съёжившись за лифтом,

Словно неживой,

Отчего поник ты

Бритой головой?

Парень ты не робкий,

И на всех местах

Ты в татуировках,

В рунах да в крестах.

Хороши картинки,

Как видеоклип,

Хороши ботинки

Фирмы "Getty grip".

Фирма без обмана.

В этих башмаках

Вставки из титана

Спрятаны в мысках.

Чтоб не позабыл он,

С гор кавказских гость,

Как с размаху пыром

Биют в бэрцовый кость.

Отчего ж ты в угол

Вжался, как птенец,

Или чем напуган,

Удалой боец?

На ступеньку сплюнул

Молодой скинхед,

Тяжело вздохнул он

И сказал в ответ:

– Не боюсь я смерти,

Если надо, что ж,

Пусть воткнётся в сердце

Цунарефский нож.

И на стадионе

Пусть в любой момент

Мне башку проломит

Своей палкой мент.

Страх зрачки не сузит.

Нас бросала кровь

На шатры арбузников,

На щиты ментов.

Но полковник-сучила

Отдавал приказ,

И ОМОН всей кучею

Налетал на нас.

Черепа побритые

Поднимали мы.

Кулаки разбитые

Вновь сжимали мы.

Возникай содружество

Пламени и льда,

Закаляйся мужество

Кельтского креста.

Чтоб душа горела бы,

Чтобы жгла дотла,

Чтобы сила белая

Землю обняла.

Но бывает хуже

Чёрных и ментов,

Есть страшнее ужас -

Первая любовь.

Та любовь, короче,

Это полный крах,

Это как заточкой

Арматурной в пах.

Это как ослеп я,

И меня из мглы

Протянули цепью

От бензопилы.

Русская рулетка,

Шанс, как будто, есть.

Ну, а где брюнетка

Из квартиры шесть?

С книжками под мышкой

В институт с утра

Шмыгала, как мышка,

Поперёк двора.

С ней, как в пруд подкова,

Я упал на дно,

Не видал такого

И в порнокино.

Тел тягучих глина,

Липкая постель.

Что там Чичоллина,

Что Эммануэль.

Тонкие ладони,

Рта бездонный ров.

Вот те и тихоня,

Дочь профессоров.

Называла золотком,

Обещала – съест,

На груди наколотый

Целовала крест.

А потом еврейкой

Оказалась вдруг,

Жизнь, словно копейка,

Выпала из рук.

Любишь ли, не любишь,

Царь ты или вошь,

Если девка юдиш,

Ты с ней пропадёшь.

Мне теперь не деться

Больше никуда,

Обжигает сердце

Жёлтая звезда.

Как один сказали

Мне все пацаны,

Из огня и стали

Грозные скины:

– Ты забыл обиды,

Боль родной земли.

Эти еврепиды

Тебя завлекли.

Никогда отныне

Пред тобой братва

Кулаки не вскинет

С возгласом – "Вайт па!"

И тебе, зараза,

Лучше умереть.

Пусть вернут алмазы,

Золото и нефть.

Чтоб твоей у нас тут

Не было ноги,

Шляйся к пидарасам

В их "Проект О.Г.И."

И убит презреньем,

Хоть в О.Г.И. иди,

Я искал забвенья

На её груди.

Вдруг вломились разом

К ней отец и мать

И, сорвав оргазм нам,

Начали орать:

Прадеды в могиле!

Горе старикам!

Мы ж тебя учили

Разным языкам!

Жертвы Катастрофы!

Похоронный звон!

А тут без штанов ты

Со штурмовиком!

Чтоб не видел больше

Я здесь этих лиц.

Ты ж бывала в Польше,

Вспомни Аушвиц.

Где не гаснут свечи,

Где который год

Газовые печи

Ждут, разинув рот.

Где столб дыма чёрный

До безмолвных звёзд.

Помни, помни, помни,

Помни Холокост!

И не вздумай делать

Возмущённый вид,

Если твоё тело

Мял антисемит.

Плакать бесполезно,

Верь словам отца.

Это в тебя бездна

Вгля-ды-ва-ет-ся.

Не гуляй с фашистом,

Не люби шпаньё…

В США учиться

Увезли её.

И с тех пор один я

Три недели пью.

Страшные картины

Предо мной встают.

Сердце каменеет,

Вижу, например,

Там её имеет

Двухметровый негр.

Весь он, как Майкл Джордан,

Чёрен его лик.

Детородный орган

У него велик.

А я не согласен,

Слышите, друзья!

Будь он хоть Майк Тайсон,

Не согласен я!

Вы тут ходите на митинги,

Критикуете власть.

А власть закрыла вытрезвители.

Я за это готов ей в ноги пасть.

Креативному классу плевать на вытрезвители,

Они никогда не пили по-нашему,

Они изысканных препаратов любители,

Закидываются кокаином и гашем.

А у рабочих нет денег на кокаин,

Мы пьём водку отечественного производителя.

А потом грузят нас в воронки

И, как дрова, везут в вытрезвители.

Глаза задержанных полны тоски.

Ежели кто попадётся неопытный,

Он прячет деньги в трусы и носки,

Опытный прячет деньги в жопу.

В вытрезвителе раздевают людей донага,

И под хохот зычных ментовских голосов

Падают деньги, словно снега,

Из дырявых носков и семейных трусов.

Бывает, заглядывают, конечно, и в зад,

Но редко кого пытают так люто.

Ведь наш мент он не маркиз де Сад,

Просто у некоторых на морде написано,

что таки спрятана где-то валюта.

Но и здесь не приходится раз на раз.

Иногда происходит печальный казус.

Я, например, могу спрятать в анус аванс,

Но зарплата даже моя не влезает в анус.

Там у них сидит фельдшерица,

Пергидрольная тварь в грязном халате,

И кивком головы эта врач-убийца

Отправляет вас в зал, где низенькие кровати.

И кряхтя, садится рабочий класс

На сырые холодные эти койки,

Чтоб часа через два услышать приказ

Под замочный лязг: «На выход такой-то!».

Ты стоишь, ощущая босыми ногами пол,

Перед тобой развалился начальник на стуле,

Ты дрожащей рукой подписываешь протокол,

Что все ценности тебе до последней вернули.

Потом я на улице оказывался,

Как правило, часа в пол третьего ночи.

Доставал остатки денег из ануса

И бывал огорчён, естественно, очень.

И тащился домой, как Каин, убивший Авеля,

В ожидании неизбежной экзекуции.

Вот от чего Медведев и Путин меня избавили,

А вы хотите оранжевой революции?

Словно ещё в стране Советов

На БАМ там, или целину,

Зовёт растерянных поэтов…

Захар Прилепин на войну.

Он упрекает нас поэтов,

Женоподобных и плаксивых,

Что мы сидим на табуретах

И пьём коктейли "Хиросима".

Поэтов он из царства грёз

Зовёт на штурм пустынь ИГИЛа,

Как орхидею на мороз,

Как кролика в пасть крокодила.

Он хочет бросить в чад боёв

Любимцев Феба и Орфея,

Он хочет жарить соловьёв

В огне ракетной батареи.

А ведь поэт совсем не Безлер

И ни минуты не Стрелков,

Поэт – он квёлый и болезный,

Да и по жизни бестолков.

Поэт – совсем другое дело,

Он не шахтёр, не тракторист.

Его оружие лишь белый

Нетронутый бумажный лист.

Поэт летит за облака,

Парит над самой мрачной бездной,

И вдруг дают ему АК

С его деталями железными.

Поэт он, в общем, небожитель,

Мудрец, провидец и скиталец.

Он об тугой предохранитель

Сломает белый тонкий палец.

Пропьёт казённую фуражку,

Собьёт гражданский самолёт,

Ногой зацепит за растяжку,

Взаймы возьмёт и не вернёт.

Поэт, Прилепина не слушай

И не ходи ты на войну,

Вложи свою ты лучше душу

В строку тугую как струну.

Зови народ к труду и бунту,

Бичуй стихом что было сил

Жидобандеровскую хунту,

Террористический ИГИЛ.

Поэт, слагай свои поэмы,

Держись подальше от войны,

Не создавай людЯм проблемы,

Они им на хер не нужны.

Оберегайте вы поэта,

Он очень нежный существо.

Он весь дитя добра и света

Он весь свободы торжество!

Вот трясут мои плечи

Эй, мужчина, не спать!

Остановка конечная!

Вылезай, твою мать!

Из автобуса в вечер я

Неуклюже шагнул

Взяв клеёнчатый, клетчатый,

Челноковский баул.

И от станции в сторону

Я побрёл вдоль оград

Где стоит над заборами

Ядовитый закат.

Не сверкает здесь золото

Здесь огни не горят

Ни деревни, ни города

Слобода да посад.

Здесь Всевышний насупился,

Здесь ни моря, ни гор

На бесплодных, на супесях

Здесь живут с давних пор.

Под свинцовыми тучами

Возле мутной реки

Эти люди живучие

Словно те сорняки.

Налетали татары ли

Наглой смертью в седле

Царь с князьями-боярами

Хоронился в Кремле.

Чтоб со стен белокаменных

Наблюдать, как горят

Городские окраины

Слобода да посад.

Но чуть пепел рассеется

И отхлынет номад

Воскресал вроде Феникса

Разорённый посад.

Сквозь кострища, проплешины

Толщу снега и льда

Пробивались, сердешные

Как в саду лебеда.

Крыши дранкою крыли

Расцепляли вагоны.

Наполняли бутыли

Голубым самогоном.

Вешали занавески

Не бедней городских

Громыхали железками

В небольших мастерских.

В огородах потели

Запасали компот

Пропивали в неделю,

Что скопили за год.

Чтили батьку усатого

И как камень ко дну

Уходили солдатами

На любую войну.

На Страстной яйца красили,

Чтоб держаться корней,

Отмечали все праздники

Девять дней, сорок дней…

И под пенье метели

У заклеенной рамы

Телевизор глядели

Долгими вечерами.

Здесь любили подраться.

Ловко били под дых.

На субботние танцы

Не пускали чужих.

Здесь в глухих подворотнях

Набирали ребят

Кого в Чёрную сотню

Кого в красный Джихад.

Славить мудрость начальства

Разгонять гей-парад

Ты на всё ведь согласна

Слобода да посад.

Пели песни кабацкие

Рвали воротники

Слободские, посадские

Вы мои земляки.

Помню комнатку спальную

Где ковёр на стене

Шкафчик с плошкой хрустальною

Ветку вишни в окне.

Детский взгляд из-под чёлочки

Насторожен и смел

И три книжки на полочке

Серии ЖЗЛ.

В синей стираной маечке

И в спортивных штанах.

Вот сижу я на лавочке.

С мятой Примой в зубах.

От летящего времени

Безнадежно отстав.

Я глазами похмельными.

Провожаю состав.

На одиноком полустанке

Стоит буфет.

К нему весь томный после пьянки

Идёт поэт.

За то, что жил он неполживо

И стёр случайные черты,

Его по просьбе пассажиров

Ссадили с поезда менты.

Мимо него убийц в бушлатах

Ведёт конвой.

Его глаза красней заката

Над головой.

И удивительно, что вроде

Всё спёрли, нах,

Немного денег он находит

В своих штанах.

И он у доброй толстой тётки

Себе берёт

В стакан гранёный 200 водки

И бутерброд.

Она проговорит с любовью:

«Ну ты жених.

Смотри за столиком там двое.

Держись от них».

А он к стакану, пламенея,

Душой приник

И движется на тонкой шее

Его кадык.

Какая в этой водке сладость,

Какая власть,

И вот она уже всосалась

И разлилась.

Впадины щёк порозовели,

Как лепесток,

А мимо поезда летели

В Владивосток.

Про этот жуткий свист осенний,

Про сталь дорог

Писал Некрасов и Есенин,

Писал и Блок.

И Лев Толстой продолжил линию

Когда без слёз

Бросал, не дрогнув, героиню

Под паровоз.

Про эти станции, берёзки,

Буфет, ангар

Писал и Александр Твардовский,

И Блез Сандрар,

И я с моей опухшей рожей

Среди равнин

Державы железнодорожной

Седой акын.

Тоски дорожной и железной

Мне не избыть.

Скажи мне, стрелочник нетрезвый,

Куда ж нам плыть?

Вокруг бескрайние просторы,

Рессорный скрип.

Через равнины, реки, горы

Пролёг Транссиб.

Ответив на пространства вызов,

Вот эта ось

Страну, как на шампур нанизав,

Прошла насквозь.

Байкал, месторождение руд,

Тайга, барак,

Земли суровой изумруд

Брат-сибиряк.

Те, чья вся жизнь прошла средь гула

У магистрали,

Той, что Евразию стянула

По горизонтали.

Старообрядец, бывший зек,

Казак, бурят,

Простой российский человек.

Электорат.

Где неизменный пищеблок

И с ним санчасть,

Терпели боль, мотали срок

Держали масть.

Но каждый верил — этот жребий

Не навсегда,

Пока ещё есть птицы в небе

И поезда.

Можно на них умчаться пулей

Куда-нибудь,

Где рельсы, как клинки, проткнули

Горизонту грудь.

То взвоя, то в туннеле скроясь,

Через года

Летел «Россия» — скорый поезд

Чёрти куда.

В вагонах плакали и пели

И ждали свет,

Который есть в конце тоннеля,

А, может, нет.

В Чечне, в отдалённом районе,

Где стычкам не видно конца,

Служили в одном батальоне

Два друга, два храбрых бойца.

Один был седой, лысоватый,

Видавший и небо, и ад.

Его уважали ребята,

Он был в батальоне комбат.

Другой лет на двадцать моложе

Красив был, как юный Амур,

Любимцем солдат был он тоже,

Певун, озорник, балагур.

Однажды пошли на заданье

Весной, когда горы в цвету,

Отряд получил приказанье –

Соседнюю взять высоту.

Вот пуля врага пролетела,

Послышался стон среди скал,

И рухнуло мёртвое тело,

То младший товарищ упал.

Десантники взяли высотку,

Чечены на юг отошли,

И снайпершу в белых колготках

Бойцы на КП привели.

Была она стройной блондинкой,

На спину спускалась коса,

Блестели, как звонкие льдинки,

Её голубые глаза.

Комбат посмотрел и заплакал,

И нам он в слезах рассказал:

“Когда-то студентом филфака

Я в Юрмале всё отдыхал.

Ах, годы мои молодые,

Как много воды утекло.

И девушка с именем Вия

Ночами стучалась в стекло.

Был счастия месяц короткий,

Так сладко о нём вспоминать.

В таких же вот белых колготках

Валил я её на кровать.

Неловким, влюблённым студентом

Я был с ней застенчив и тих.

Она с прибалтийским акцентом

Стонала в объятьях моих.

Ты думала – я не узнаю?

Ты помнишь, что я обещал?

Так здравствуй, моя дорогая,

И сразу наверно прощай!

Тебя ожидает могила

Вдали от родимой земли.

Смотри же, что ты натворила!”

И мёртвого ей принесли.

Латышка взглянула украдкой

На свежепредставленный труп,

И дрогнула тонкая складка

Её ярко-крашенных губ.

Она словно мел побелела,

Осунулась даже с лица.

“Ты сам заварил это дело,

Так правду узнай до конца.

Свершилася наша разлука,

Истёк установленный срок,

И, как полагается, в муках

На свет появился сынок.

Его я любила, растила,

Не есть приходилось, не спать.

Потом он уехал в Россию

И бросил родимую мать.

Рассталась с единственным сыном,

Осталась в душе пустота,

И мстила я русским мужчинам,

Стреляя им в низ живота.

И вот, среди множества прочих,

А их уже более ста,

И ты, ненаглядный сыночек,

Застрелен мной в низ живота”.

В слезах батальон её слушал,

Такой был кошмарный момент,

И резал солдатские уши

Гнусавый латышский акцент.

Но не было слёз у комбата,

Лишь мускул ходил на скуле.

Махнул он рукой, и ребята

Распяли её на столе.

С плеча свой “калашников” скинул,

Склонился над низким столом

И нежные бёдра раздвинул

Он ей воронёным стволом.

“За русских парней получай-ка,

За сына, который был мой…”

И девушка вскрикнула чайкой

Над светлой балтийской волной.

И стон оборвался короткий;

И в комнате стало темно.

Расплылось на белых колготках

Кровавого цвета пятно.

А дальше, рукою солдата,

Не сдавшись злодейке судьбе,

Нажал он на спуск автомата

И выстрелил в сердце себе.

Лишь эхо откликнулось тупо

Среди седоглавых вершин

Лежат в камуфляже два трупа

И в белых колготках один.

И в братской, солдатской могиле

На горной, холодной заре

Мы их поутру схоронили

В российской, кавказской земле.

Торжественно, сосредоточась,

Без лишних, бессмысленных слов,

Отдали последнюю почесть

Из вскинутых в небо стволов.