В сторонке от посёлка дачного

живёт старуха вместе с кошкой.

И десять тысяч одуванчиков

молчат у низкого окошка.

Стоит изба над самым озером,

на её днях снесут бульдозером.

Но знают птицы и зверьё,

что есть защита у неё.

За дом, за кошку на диванчике,

за бабку, что устала жить,

все десять тысяч одуванчиков

готовы головы сложить.

В небе туча плывёт нехорошая...

Мать с постели встает тяжело,

закрывает розетки галошами,

чтобы молнией дом не сожгло.

В тёмной комнате пахнет больницей.

Гром гремит... И с тоской слышу я:

«Это всё на своей колеснице

разъезжает по небу Илья!»

Скачет близко огромная лошадь...

Села мама на край простыни

и с надеждой глядит на галошу,

что спасет от пророка Ильи.

Столпилась очередь у кассы.

Сегодня танцы. Выходной.

– Катись отсюда в темпе вальса! –

мне говорит один блатной.

В посёлке знают все мальчишки:

его народный суд судил,

потом солдат с дощатой вышки

за ним внимательно следил.

Он горы двигал динамитом,

топор метал под облака...

Сейчас мы с ним в бою открытом

сойдёмся около ДК.

Жасмин цветёт. Трещит кузнечик.

Тревожит маму шар луны.

Спокойно, мама! В этот вечер

меня зарезать не должны.

На верёвочке корову девочка ведёт,

дуб когтистый и суровый на холме растёт,

тракторист в сарае вожжи вокруг шеи обвязал,

опрокинул табуретку и язык всем показал.

Конь идёт, цыплята в сенцах, скрип стрекоз, игра котят,

как два белых полотенца, в небе аисты летят,

пьяненькая фельдшерица повалилась у реки

и кричит холщовым птицам: «Киньте палку, мужики!»

Но с небес никто не бросит даже щепки или взгляда,

одуванчики проносит гулкий ветер над двором,

тёща зятя замышляет угостить крысиным ядом,

чтобы больше не гонялся он за нею с топором.

А к порогу райской жизни крепко радуга прибита,

облака стоят горою, и охота пушку взять,

и стрелять, и быть убитым, и валяться под ракитой,

в белых аистов сморкаться, бабам юбки задирать.

Того, что творилось под носом,

презрительно не замечал,

с потухшею папиросой

о будущем только мечтал.

Там девушки ждали с букетами,

стихи налетали, как шквал,

и Пушкин с друзьями-поэтами

со звёзд благосклонно кивал.

Пусть жизнь, будто дерево, треснула,

о будущем стану мечтать!

Ведь столько ещё интересного:

спиваться, стареть, умирать.

Баба с дедом грузят на тележку

бочку с шаткою водой,

новый веник, пару сыроежек

и, конечно, месяц молодой.

Кланяясь ухабам, в гору тащат

бесполезное добро.

За горой, на Марс летящей,

нету никого давно.

Нет забора с головой кувшинной,

синевы, что месит грязь.

Нет страны, где баба с дедом жили-

были… Как она звалась?

– Как она звалась? – у тьмы печальной

спрашивает западный славист.

И в ответ доносится рычанье,

долгий вой, короткий свист.

7. 14:05 —

Никакой и не было державы,

никакой и не было страны...

Только двор, где на верёвке ржавой

вверх ногами дрыгались штаны.

Вслед казармы каменная клетка,

голые мамзели в каждом сне,

хоботы сапог под табуреткой,

заросли портянок при луне.

А потом смурные общежития

да углы, в которых для души

все в окошке главные события:

туча мнётся, голубь шебуршит.

Ни морей, ни замков, ни парадов,

только двор с портками на ветру.

Пусть я буду беспримерным гадом,

если за него я не умру!

Поставлю свечку простодушную

за упокой забытой матери.

Вдруг сделалась она лягушкою

из невезучего бухгалтера?

Придёт домой в закате маковом

и критикует нас истошно,

а бормотнёт отец: «Расквакалась!»,

вмиг скок-поскок рыдать в картошку.

Забилась под былинку тёртую

и пялится непонимающе

на холм бревенчатый со стёклами —

громадин жуткое пристанище.

Оттуда пышут шум и зарево,

ужасная необъяснимость...

Пошли ей, Господи, комарика,

луну бодрящую и сырость.

А сразу, брат, за жилмассивом,

сдружившись с насыпью, растёт

такое дерево красивое,

что жаждет каждый обормот

к стволу затылком привалиться,

глаза на синий ключ закрыть,

о том, что позади больница

и мусорный завод, забыть.

Не добивает до Осаки снег,

но в магазине возьму морковь

и вспоминаю всё, чего нет:

холод, сугробы, сосульки, любовь.

Если только в конце пути

Бог за мною гонца пришлёт,

снежная баба с неба слетит

и к ледяному сердцу прижмёт.

Если бы да кабы я в Москве остался,

то подсчётом ворон уже не занимался.

А лежал бы давно под крестом и кочкой,

и возила б жена для меня цветочки.

Сам твержу: «Это бред!», но как назад ни гляну –

ни стихов, ни долгов, ни великих планов.

Вижу остовы венков, жухлых лент тряпицы,

знаю даже, что за сон под землёй мне снится:

снится мне, будто я не валяюсь в яме,

а в Японии живу в городе Тояме.

Не вступились звери за него,

люди за него не отомстили,

только для удобства своего

рельсы и вагоны сохранили.

Где бы только — в стужу или в май,

по Тояма или Могилёву —

ни звонил раздолбанный трамвай,

он всегда звонит по Гумилёву.

Целовали легче райских птиц

целились ботинками в висок

обучали Млечному Пути

тосковать сажали на горшок

бритвой собирались полоснуть

радостно кричали: «Хенде хох!»

тихо клали голову на грудь

и не разбегались от стихов

сердце протыкали клеветой

сам не знаю что ещё просить

перед темнотою пустотой

яблоко давали откусить