Кто дышит пылью в солнечном столбе?

Что говорить о том, кто в трубку скручен.

Он каждый угол мерит по себе,

там пухнет шлак, просеян и окучен.

И вдвое сложенный, он виден на просвет.

Он жив и там, где лучше не бывает,

где первых нет. И, радуясь, кивает:

я выбираю сам и сам теряю след.

Пока прищур выхватывает лица,

переодетых гонит из толпы,

и тянет нас как угольную пыль,

и делит нас, и не даёт слепиться -

подмокшая, повернутая вспять,

цветёт земля невзрачнее и уже.

И первым ветром выдует снаружи,

что не успели пальцами прижать.

Вся земля уже с наклейками.

Смотрит тысячью голов,

как выходит за уклейками

одинокий рыболов.

Вслед за ним летит как тетерев

беспокойный разговор.

Смотрят дети и свидетели

сквозь прореженный забор.

Пёс шатается без привязи.

А попробуй перелезть -

из земли солдатик вылезет

и за всех ответит: есть!

То некрашеный, то синенький.

То забор, то василёк.

В маскировочном осиннике

снайпер, видимо, залёг.

Долог путь. Земля с наколками

да с сосновыми иголками,

и скучней половика -

если б не было стрелка.

Это откуда? оттуда, вестимо.

Это на фото привет от кого-то.

Это оттуда, из города Рима

выкройки чуда —

скатерти неба, чужая столица

где-то внизу

Можно и за морем жить как синица, —

спать на весу,

пени платить своему долголетью

с каждого дня,

розовой медью

розовой медью

в небе звеня

Здрасьте-здрасьте!

Битте-дритте! — пели ножницы.

Подравняем-подстрижём, какая разница!

И красиво некрасивое уложится,

серо-бурое серебряным окрасится.

Зашипит одеколон из груш оранжевых

довоенного особенного качества,

и приклеется отхваченное заживо,

или вырастет отрезанное начисто.

И легчайшее сквозное напряжение

по затылку проскользит в одно касание.

Вот исполнено твоё распоряжение,

а ещё какие будут указания?

Человек, пройдя нежилой массив,

замечает, что лес красив,

что по небу ходит осенний дым,

остающийся золотым.

Промелькнув задумчивым грибником,

он в сырую упал траву

и с подмятым спорит воротником,

обращается к рукаву.

II

Человек куда-то в лесу прилёг,

обратился в слух, превратился в куст.

На нём пристроился мотылёк.

За ним сырой осторожный хруст.

Человеку снится, что он живёт

как разумный камень на дне морском,

под зелёной толщей великих вод

бесконечный путь проходя ползком.

И во сне, свой каменный ход храня,

собирает тело в один комок.

У него билет выходного дня

в боковом кармане совсем промок.

Потянуть до вечера околесицу,

а потом, с горы, и сама покатится,

обращаясь к новому в небе месяцу.

И теперь никто за меня не хватится,

отчего неделя почти спрессована,

а пустое время с утра до вечера

неумелой кисточкой нарисовано,

в путевом блокноте едва помечено.

Если вместе сложатся время скорое

и моё дыхание терпеливое,

отзовётся именем то искомое,

ни на что известное неделимое.

Если полное имя его – отчаяние,

а его уменьшительное – смирение,

пусть простое тающее звучание

за меня окончит стихотворение.

Необъяснимо тихо. Скрипит коляска.

Вид пустыря, нет, городского сада.

Воздух бледнеет, словно уходит краска

с неба, с деревьев, с тинистого фасада.

На пустыре вёрткие полутени

так и танцуют, мимо скользят. "Видали?

Вот, – говорит, – бабочки прилетели,

так никогда рано не прилетали."

Ждите ответа. Здесь, как на крыше мира,

каждая фраза слишком пуста, наверно,

или темна слуху идущих мимо,

а для сидящих слишком обыкновенна.

Слишком заметны свойственные заикам

долгие паузы, слога неверный угол.

И ни степенным шагом, ни бедным шиком

не обмануть того, кто не так запуган.

Сколько усилий, чтобы стянуть магнитом

на пустыре, как в новоселье сводном,

тех, кто потом станет бесплатным гидом

и – наконец – поводырём бесплотным.

Вниз по лестнице шагнуть

и с жарой расстаться разом.

Погреб взрослому по грудь,

мне по маковку с запасом.

Наверху тяжёлый зной,

здесь так холодно и сыро.

Я остался под землёй,

вдруг потерянный для мира.

И деревья надо мной —

прямоствольны, недвижимы —

сквозь труху и перегной

земляные тянут жилы.

Звуки в полном столбняке

и очнуться не готовы.

Здесь со мной накоротке

тихий обморок грунтовый.

Земляная тишина.

Неглубокая закладка.

Сырость нежно-холодна.

Горе луковое сладко.

Сон идёт за человеком,

изведённым в никуда,

словно талая вода

вперемешку с тёмным снегом.

Их когда-то сдали в хлам –

всех увечных, безголосых,

что на остров Валаам

укатились на колёсах,

на подбитых костылях,

на подкованных дощечках,

в чёрных сгинули полях,

потонули в чёрных речках.

Вот и в памяти черно.

На пиру у людоедов

сладко хлебное вино.

И живи, его отведав.

Мелкий дождик ходит тихо,

как индейский проводник.

Вот крапива, вот гречиха.

Кто садовник? Я грибник.

Елей пасмурная хвоя,

их драконья чешуя.

Но не вижу ничего я.

Ничего не слышу я.

Только слышу - тоньше вздоха

ветер ходит надо мной,

да шумит ольха-елоха

далеко за тишиной.

С неба ровно-голубого,

из недальнего угла

для живущего любого

изготовлена стрела.

Кто успеет уклониться,

лёт её признав едва?

Вот невидимая птица

и поёт как тетива.

Двор сверкает антрацитом.

От границы до межи

тёмный блеск его просыпан.

В землю воткнуты ножи.

Скачут кони из орешин.

На земле блестит слюда.

Мы ещё земли нарежем,

раз никем не занята.

Из-под пятницы суббота.

Позади попятный двор.

За полгода два привода.

Кто не спрятался, не вор.

Не один в потешных войнах

изменился на глазах.

Кто ты? Часом не разбойник?

Или родом не казак?

Ножевой бросок небрежный,

нитка тонкая слюны

не такой уже потешной

дожидаются войны.

В темноте таится недруг,

непонятен и жесток,

он стоит ногами в недрах

и рогами на восток.

Или детство видит скверно,

цепко в памяти держа

что-то острое, наверно,

если режет без ножа.

Сажа бела, сколько б ни очерняли.

Чей-то червивый голос нудит: «Исчезни!

Если земля, то заодно с червями».

Есть что ему ответить, да много чести.

Эта земля, впитавшая столько молний,

долго на нас глядела, не нагляделась —

не разглядела: что за народ неполный,

вроде живое, а с виду окаменелость.

Так и бывает, свет не проходит в щели;

есть кто живой, доподлинно неизвестно.

И по ступеням вниз на огонь в пещере

тихо идёт за нами хранитель места.

То-то родные ветры свистят, как сабли,

небо снижается, воздух наполнен слухом,

чтобы певцы и ратники не ослабли,

чтобы ночные стражи не пали духом.

- Что у тебя с лицом?

Нет на тебе лица,

выглядишь беглецом.

- Топкая здесь земля.

Тонок её настил.

Долог её отлив.

Быть не хватает сил,

жабрами шевеля.

- Вот объявился тать,

командир этих мест.

Что ни увидит, съест.

Нечего ему дать.

Всех коров извели.

Зверя сдали на вес.

Множатся стригали,

но никаких овец.

- Да, но ещё вдали

множатся голоса

выброшенных с земли,

стёртых с её лица.

В камни обращены.

Гонит воздушный ключ

запахи нищеты.

Камень ещё горюч.

- Время-то на износ.

Времени-то в обрез.

Что бы ни началось,

некогда ставить крест.

Выбери шаг держать,

голову не клонить,

жаловаться не сметь.

Выбери жизнь, не смерть.

Жизнь, и ещё не вся.

Жаловаться нельзя.