Когда в провинции болеют тополя,

И свет погас, и форточку открыли,

Я буду жить, где провода в полях

И ласточек надломленные крылья;

Я буду жить в провинции, где март,

Где в колее надломленные льдинки

Слегка звенят, но, если и звенят,

Им вторит только облачко над рынком;

Где воробьи и сторожихи спят,

И старые стихи мои мольбою

В том самом старом домике звучат,

Где голуби приклеены к обоям;

Я буду жить, пока растает снег,

Пока стихи не дочитают тихо,

Пока живут и плачутся во сне

Усталые большие сторожихи;

Пока обледенели провода,

Пока друзья живут — и нет любимой,

Пока не тает в мартовских садах

Тот неизменный, потаённый иней;

Покуда жилки тлеют на висках,

Покуда небо не сравнить с землею,

Покуда грусть в протянутых руках

Не подарить — я ничего не стою;

Я буду жить, пока живёт земля,

Где свет погас и форточку открыли,

Когда в провинции болеют тополя

И ласточек надломленные крылья.

Был день, умудрённый сознанием лжи,

Пришёл почтальон с запоздавшим письмом, –

Я молча покинул нахохленный дом,

Прозрачный конверт на ладонь положив.

Твой красный, лукавый, как гном, ноготок

Забытые буквы на нём выводил, –

Я поднял пылающий красный листок

И чёрным дыханьем его погасил.

Письма не читая, судьбу не кляня,

Я шёл среди всех, но от всех в стороне –

Любимая ищет во мне не меня,

Любимая ищет меня не во мне.

Бульвар спотыкался, прохожих браня,

И синюю птицу держал в пятерне –

Любимая ищет во мне не меня,

Любимая ищет меня не во мне.

Вернувшись под вечер, я знал, что Москва

Теперь для меня отыскалась –

Я чай заварил, и письмо отыскал,

И пил, и читал, обжигаясь:

«Поклон тебе низкий от всех фонарей,

Фанерные тени в углах разложивших,

А дождик на тонких железных пружинках

Шлёт память о тропке среди пустырей.

Поклон тебе низкий от всех поездов,

От стёкол, впитавших горячие брызги, –

Два года – два горя, – а где же любовь?

Три осени шепчут – поклон тебе низкий.

Где лгать научились? – о правде моля,

Шепчу, от прохожих, как снег в стороне,

Любимому – ищешь во мне не меня,

Любимому – ищешь меня не во мне».

О, где вы, сутулый седой почтальон?

Письмо унесите – в почтамте соседнем,

Где ложь и любовь сургучовым замком

Завешены, словно соседкиной сплетней,

Прочтите его – вы, наверно, добры –

Не смейтесь, папаша, не плачьте, папаша, –

Смотрите – деревья ладонями машут –

Им тоже не выйти из этой игры.

Когда раскрывая окно

мы слышим кружение влаги

чернее стучит домино

и комкает груду бумаги

тогда за роялем разгул

и лозы послушны погоде

которую ливень согнул

и розу подслушал в народе

такая забота сулит

вторичные признаки света

и низкие клювы синиц

едва шевелят эстафету

и только изменится зов

незыблемых свитков рожденья

стрижи начинают с азов

и майских жуков наважденье

а вечером свежей травой

припухшей от жалости пятен

и рвущей зрачки синевой

раскованный гомон понятен

тогда тишине по плечу

корнями рождённого строя

качать нараспев алычу

и лето заполнить собою.

Хозяюшка уже ничем

не удержать моей кончины

такая тяжесть на ручей

и хрипота неизлечима

здесь камень вымощен луной

и башен сомкнуты запястья

пока заёмной стороной

служили зависти и страсти

а жемчуг слаб и молчалив

и в моде слава гулевая

когда колышется вдали

Фанагория золотая

и умоляют погреба

сырую проповедь вершины

ромашкой вытереть со лба

и полотенцами жасмина

такую истину хранить

листать нечитанные книги

и полночь к сердцу прислонить

ведёрком мокрой ежевики

такую родину беречь

и уносить с собою в споре

прибоя медленную речь

и бормотанье Черноморья.

Оттого-то и дружба ясна,

Что молчание – встречи короче, –

Не напрасно взрастила весна

Петербургские белые ночи.

Сколько песен ни пел я во тьме,

Никого не винил поневоле, –

Я скажу предстоящей зиме:

"Поищи-ка прощения в поле,

Не тревожь ты меня, не брани,

Не забрасывай снегом кромешным,

А наследную чашу верни,

Напои расставанием грешным".

Никогда я душой не кривил –

А когда распознал бы кривинку,

Сколько раз бы всерьёз норовил

Извести себя, всем не в новинку.

Да и женщинам страсти черта

Никогда не даётся украдкой –

В уголке огорчённого рта

Залегает пригревшейся складкой.

Нет ни дня, ни минуты, ни сна,

Чтобы зову остыть круговому –

Оттого благодарен сполна

Я вниманию их роковому.

Ни за что мне теперь не помочь –

Но светлее, чем ночи бездонность,

Пропадает, не сгинувши прочь,

Несусветная наша бездомность.

И склонившись к кому-то на грудь,

Покидая поспешно столицу,

Я пойму вашу тайную суть,

Петербургские светлые лица.

6. 15:14 — Элегия

Кукушка о своём, а горлица — о друге,

А друга рядом нет —

Лишь звуки дикие, гортанны и упруги,

Из горла хрупкого летят за нами вслед

Над сельским кладбищем, над смутною рекою,

Небес избранники, гонимые грозой

К стрижам и жалобам, изведшим бирюзой,

Где образ твой отныне беспокою.

Нам имя вымолвить однажды не дано —

Подковой выгнуто и найдено подковой,

Оно с дремотой знается рисковой,

Колечком опускается на дно,

Стрекочет, чаемое, дудкой стрекозиной,

Исходит меланхолией бузинной,

Забыто намертво и ведомо вполне, —

И нет луны, чтоб до дому добраться,

И в сердце, что не смеет разорваться,

Темно вдвойне.

Кукушка о своём, а горлица — о милом.

Изгибам птичьих горл с изгибами реки

Ужель не возвеличивать тоски,

Когда воспоминанье не по силам?

И времени мятежный водоём

Под небом неизбежным затихает.

Кукушке надоело о своём,

А горлица ещё не умолкает.

Мне вспомнилась ночью июльскою ты,

Отрадой недолгою бывшая,

В заоблачье грусти, в плену доброты

Иные цветы раздарившая.

Чужая во всех на земле зеркалах,

Твои отраженья обидевших,

Ты вновь оказалась на лёгких крылах

Родною среди ясновидящих.

Не звать бы тогда, в одиночестве, мне,

Где пени мгновения жалящи,

Да тени двойные прошли по луне,

А звёздам дожди не товарищи.

Как жемчуг болеет, не чуя тепла,

Горячего тела не трогая,

Далече пора, что отныне ушла, —

И помнится слишком уж многое.

А небо виденьями полно само,

Подобное звону апрельскому, —

И вся ты во мраке, и пишешь письмо —

Куда-то — к Вермееру Дельфтскому.

Где ночь встаёт на стогнах ноября

И есть ещё дыханье в мире этом,

Горит она, вечерняя заря,

Колеблемым дарованная светом.

Нет возраста тебе, святая дрожь,

Затронувшая сердце и ресницы, –

Не часто ты рождаешься – и всё ж

Так просто не уходишь со страницы.

Коснулось наконец-то и тебя

Вторженье жертвенного зова,

Чтоб жил ещё, сгорая и любя,

В стихии горестного слова.

Заря вечерняя! – за что же мне тогда

Во имя верности ты днесь уже открылась,

Чтоб крылья не сложившая звезда

Как птица в небе появилась?

За что, тобою полон и ведом,

Куда лишь Ангелы да праведники вхожи,

Иду негаданно в тумане золотом,

Биенье тайны растревожа?

И чашу полную без робости беру,

Скорбей и радостей вмещающую диво, –

Един Господь – а с Ним я не умру,

Заря вечерняя, ровесница порыва.

День ли прожит и осень близка

Или гаснут небесные дали,

Но тревожат меня облака –

Вы таких облаков не видали.

Ветер с юга едва ощутим –

И, отпущены кем-то бродяжить,

Ждут и смотрят: не мы ль защитим,

Приютить их сумев и уважить.

Нет ни сил, чтобы их удержать,

Ни надежды, что снова увидишь, –

Потому и легко провожать –

Отрешенья ничем не обидишь.

Вот, испарины легче на лбу,

Проплывают они чередою –

Не лежать им, воздушным, в гробу,

Не склоняться, как нам, над водою.

Не вместить в похоронном челне

Всё роскошество их очертаний –

Надышаться бы ими вполне,

А потом не искать испытаний.

Но трагичней, чем призрачный вес

Облаков, не затмивших сознанья,

Эта мнимая бедность небес,

Поразивших красой мирозданья.

Ставшее достоверней

Всей этой жизни, что ли,

С музыкою вечерней

Вызванное из боли –

Так, невзначай, случайней

Чередованья света

С тенью, иных печальней, –

Кто нас простит за это?

Пусть отдавал смолою

Прошлого ров бездонный,

Колесованье злое

Шло в толчее вагонной, –

Жгло в слепоте оконной

И в тесноте вокзальной

То, что в тоске исконной

Было звездой опальной.

То-то исход недаром

Там назревал упрямо,

Где к золотым Стожарам

Вместо пустого храма,

Вырванные из мрака,

Шли мы когда-то скопом,

Словно дождавшись знака

Перед земным потопом.

Новым оплотом встанем

На берегу пустынном,

Песню вразброд не грянем,

Повременим с почином, –

Лишь поглядим с прищуром

На изобилье влаги

В дни, где под небом хмурым

Выцвели наши флаги.

Где в хмельном отрешении пристальны

Дальнозоркие сны,

Что служить возвышению призваны

Близорукой весны,

В обнищанье дождя бесприютного,

В искушенье пустом

Обещаньями времени смутного,

В темноте за мостом,

В предвкушении мига заветного,

В коем — радость и весть,

И петушьего крика победного —

Только странность и есть.

С фистулою пичужьею, с присвистом,

С хрипотцой у иных,

С остроклювым взъерошенным диспутом

Из гнездовий сплошных,

С перекличкою чуткою, цепкою,

Где никто не молчит,

С круговою порукою крепкою,

Что растёт и звучит,

С отворённою кем-нибудь рамою,

С невозвратностью лет

Начинается главное самое —

Пробуждается свет.

Утешенья мне нынче дождаться бы

От кого-нибудь вдруг,

С кем-то сызнова мне повидаться бы,

Оглядеться вокруг,

Приподняться бы, что ли, да ринуться

В невозвратность и высь,

Встрепенуться и с места бы вскинуться

Сквозь авось да кабысь,

Настоять на своём, насобачиться

Обходиться без слёз,

Но душа моя что-то артачится —

Не к земле ль я прирос?

Поросло моё прошлое, братие,

Забытьём да быльём,

И на битву не выведу рати я

Со зверьём да жульём,

Но укроюсь и всё-таки выстою

В глухомани степной,

Словно предки с их верою чистою,

Вместе с речью родной,

Сберегу я родство своё кровное

С тем, что здесь и везде,

С правотою любви безусловною —

При свече и звезде.