Короче — чего же ты всё-таки хочешь?

Чего ты взыскуешь? О чем ты хлопочешь,

лопочешь, бормочешь и даже пророчишь

столь невразумительно, столь горячо?

в какие зовёшь лучезарные дали?….

Ты знаешь, мы жили тогда на Урале,

тогда нами правил Никита Хрущёв.

Но это не важно…

Гораздо важнее,

что были тогда мандарины в продмагах

ужасною редкостью… В общем, короче —

вторые каникулы в жизни, а я

болею четвертые сутки… Той ночью

стояли за окнами тьма и зима,

и Пермь незнакомая тихо лежала

в снегах неподъёмных. И ёлка мерцала

гирляндою, и отражалась в шкафу

мучительно. И, в полусне забываясь,

я страшное видел и, просыпаясь,

от боли и ужаса тихо скулил,

боясь и надеясь сестру разбудить.

А чем я болел, и куда наша мама

уехала — я не припомню… Наверно,

на сессию в Нальчик. А папа в ту ночь

как раз оказался дежурным по части…

И жар нарастал,

и ночь не кончалась,

и тени на кухне всё громче и громче

шушукались, крались, хихикали мерзко!

От них я в аду раскалённом скрывался,

под ватным покровом горел-задыхался…

и плавился в невыносимом поту…

Короче — вот тут-то, в последний момент —

я знаю, он был в самом деле последним! —

вот тут-то и щёлкнул английский замок,

вот тут-то и свет загорелся в прихожей!

И папа склонился — «Ну как ты, сынок?» —

и тут же огромный шуршащий кулёк

он вывалил прямо в кровать мне и тут же,

губами прохладными поцеловав

мой лоб воспаленный, шепнув — «Только

Сашке

оставь обязательно, слышишь!», исчез…

Короче —

я весь в мандаринах волшебных лежал,

вдыхал аромат их морозный, срывал

я с них кожуру ледяную, глотал

их сок невозможный, невообразимый…

Сестре я почти ничего не оставил…

Короче —

вот это, вот это одно —

что мне в ощущениях было дано!

Вот эту прохладу

в горячем бреду

с тех пор я ищу

и никак не найду,

вот эту надежду

на то, что Отец

(как это ни странно)

придёт наконец!

И всё, что казалось

невыносимым

для наших испуганных душ,

окажется вдруг так легко излечимым —

как свинка, ветрянка,

короче — коклюш!

Ехал на ярмарку Ванька-холуй

За три копейки показывать ху...

художник, художник,

художник молодой...

Хулиганская песня

Ой вы, хвойные лапы, лесные края,

ой, лесная ты школа моя!

Гати-тати-полати, ау-караул,

ёлы-палы, зелёный патруль!

В маскхалате на вате, дурак дураком,

кто здесь рыщет с пустым котелком?

Либо я, либо ты, либо сам Святогор,

бельма залил, не видит в упор!

Он не видит в упор, да стреляет в упор,

слепота молодцу не укор!

Он за шкурку трясётся, пуляет в глаза.

Ёлы-палы, река Бирюса!

Ой, тюменская нефть да якутский алмаз,

от варягов до греков атас.

И бродяга, судьбу проклиная, с сумой

вдоль по БАМу тащится домой.

Ой, гитара, палаточный наш неуют!

Дорогая, поедем в Сургут.

И гляди-ка — под парусом алым плывёт

омулёвая бочка вперёд!

И полночный костёр, и таежная тишь,

и не надо, мой друг, про Париж.

От туги до цынги нам не видно ни зги.

Лишь зелёное море тайги!

Лишь сибирская язва, мордовская сыпь...

Чу — Распутин рыдает, как выпь,

над Байкалом, и вторит ему Баргузин.

Что ты лыбишься, сукин ты сын?

Волчья сыть, рыбья кровь, травяной ты мешок,

Хоть глоток мне оставь, корешок!

Вот те Бог, вот те срок, вот те сала шматок,

беломоро-балтийский бычок.

Возле самой границы, ты видишь, овраг!

Там скрывается бешеный враг —

либо я, либо ты, либо сам Пентагон!

О, зелёные крылья погон!

И так тихо, так тихо в полночном лесу,

лишь не спит злополучный барсук.

Всё грызёт и грызёт он мучительный сук.

Мне ему помогать недосуг.

Три гудочка я сделаю — первый гудок

намотает положенный срок,

а второй про любовь, про любовь прокричит,

третий харкнет и снова молчит.

Дверь не скрипнет, не вспыхнет огонь ни фига,

человечья не ступит нога...

В тёмном лесе свирель, сею лен-конопель,

волчью ягоду, заячий хмель…

Но кто скачет, кто мчится — спаси-помоги —

Царь Лесной, председатель тайги!

С ним медведь-прокурор да комар-адвокат,

и гадюки им славу свистят!

Призрак бродит по дебрям родным разъярён,

европейский покинув газон.

Он рубаху последнюю ставит на кон,

спит и видит сивушный свой сон.

В рукавицах ежовых, с моржовым концом

он бредёт, голосит ни о ком.

Лихоманка его зацелует до дыр,

обтрухает парадный мундир.

Это дурью мы мучимся, лён-конопель,

волчья ягода, заячий хмель.

Белина-целина, что ни день — то война,

ёлы-палы, лесная страна.

По сусекам скребут, по сусалам гвоздят,

по централам торчат-чифирят.

Эх, кайло-кладенец, эх, начальник-отец.

Эх, тепло молодёжных сердец!..

Одиноко гуляет гармонь вдоль села.

Ей навстречу Дерсу Узала:

«Ты сыграй мне, гармонь, над разливами рек!»

— «А пошёл бы ты на хер, чучмек!»

В Красном Чуме на Ленина чукча глядит.

Вот те культ, и просвет, и полит.

Ленин делает ручкой вперёд и вперёд.

Чукча смотрит и песню поёт.

Он поёт гуль-мулла, и поет йок-ялла,

и поёт он якши-мишмулла.

И качается в такт, и клубится табак.

Входят в чум итэльмен и коряк.

И тунгус черемису в глаза наплевал,

да упал, да уснул наповал.

Гог штакетником двинул Магогу меж рог.

Геку Чук вставил пёрышко в бок.

Нам кровавой соплей перешибли хребет.

Отползай, корешок, за Тайшет.

И, как шапку в рукав, как в колодец плевок,

нас умчит тепловозный гудок.

Ну, чего же ты, Дуня? Чего ты, Дуня?

Сядь поближе, не бойся меня.

Пойдём-выйдем в лесок, да сорвём лопушок,

да заляжем в медвяный стожок.

Алый цветик-цветок, дроля милый дружок,

одуванчиков жёлтых венок.

Но не вздохи у нас на скамейке — любовь.

Вынь да вдвинь свой амбарный засов.

Нас венчали не в церкви, сыр-бор да простор!

Над макушкой завяжем подол!

Ну, натешился всласть, кучерявый, вылазь,

видишь, вся тут артель собралась!

Не гляди же с тоской на дорогу, дружок!

Зря зовёт тепловозный гудок.

Там плацкартные плачут, да пьют, да поют,

а СВ всё молчат да жуют.

А в Столыпиных стелят казённый матрас —

пидорасят друг друга и нас...

В феврале на заре я копаюсь в золе,

я дрожу в феврале на заре.

Снова в широкошумных дубровах один

я бегу, сам себе господин.

Но взглянул я вокруг — а кругом на века

братья Строговы строят ДК!

Вырастают, как в сказке, то ГЭС, то АЭС,

освещают прожектором лес!

Всё мне дорого здесь, всё мне дорого здесь,

ничего мне недешёво здесь!

То прокисли молочные реки во зле,

вязнут ноги в пустом киселе.

В феврале на заре я копаюсь в золе,

я ищу да свищу на заре.

Эх, белеть моим косточкам в этих краях,

эх, Собес, Красный Крест да Госстрах.

О, не пей, милый брат, хоть денёчек не пей,

ты не пей из следов костылей!

И сияют всю ночь голубые песцы,

и на вышках кемарят бойцы,

Ороси мои косточки пьяной слезой —

клюквой вырасту я над тобой.

Что нам красная небыль и что Чернобыль!

Золотой забиваем костыль.

И народнохозяйственный груз покатил,

был да сплыл от Карпат до Курил…

Кверху брюхом мы плыли по чёрной реке,

алый галстук зажав в кулаке.

А по небу полуночи Саша летел

Башлачёв и струнами звенел.

Он летел, да звенел, да курлыкал вдали.

Мы ему подтянуть не могли.

Мы смотрели глазами из рыбьей слюды

из-за чёрной чумной бороды!

И чума-карачун нам открыла глаза —

ёлы-палы, какая краса!

И Мороз, Красный нос нам подарки принёс

фунт изюму да семь папирос.

О, спасибо, спасибо, родная земля,

о, спасибо, лесные края!

И в ответ прозвучало: «Да не за что, брат,

ты и сам ведь кругом виноват».

О, простите, простите, родные края,

о, прости мне, лесная земля!

«Да ну что ты, — ответила скорбная даль,

для тебя ничего мне не жаль...»

На передних конечностях, видишь, вперёд

человек настоящий ползёт.

И мучительно больно не будет ему.

Почему, объясни, почему?

Выползает пилот на опушку и зрит —

там стоит свежесрубленный скит,

там во гробе хрустальном Корчагин лежит,

взгляд недвижный звездою горит.

Поднимайся, пойдём, закалённая сталь!

Слышишь, плачет братишка Кармаль!

Слышишь, бьётся с врагом не на жизнь Муамар!

Поползли к ним на выручку в даль!

И еловую лапу протянем друзьям!

Поползли по лесам, по горам!

К жгучим ранам прижми подорожника лист,

след кровавый стели, не скупись!..

Ой, Ярила-мудила, ой, падла-Перун,

моисеевский Лель-топотун!

Бью челом вам, бью в грязь своим низким челом,

раскроив о корягу шелом!

Да, мы молимся пням, да дубам, да волкам,

припадаем к корявым корням.

Отпустите меня, я не ваш, я ушёл,

ёлы-палы, осиновый кол.

Гадом буду и бля буду, только пусти,

в свою веру меня не крести!

Дураки да штыки, да Госстрах, да Собес,

ёлы-палы, сыр-бор, тёмный лес!..

Как по речке, по речке, по той Ангаре

две дощечки плывут на заре.

И, ломая у берега тонкий ледок,

я за ними ныряю в поток.

И, дощечки достав, я сложу их крестом,

на утёсе поставлю крутом.

Крест поставлю на ягодных этих местах,

на еловых, урловых краях.

Подходи же, не бойся, чудак-человек,

комбайнёр, замкомвзвода, генсек!

Приходите, народы какие ни есть,

хватит в этих обителях мест.

Так открой же, открой потемневший Свой Лик,

закрути, закрути змеевик!

И гони нас взашей, и по капле цеди,

и очищенных нас пощади!..

Но не в кайф нам, не в жилу такой вот расклад,

ёлы-палы, стройбат, диамат!

Гой еси, пососи, есть веселье Руси,

а Креста на ней нет, не проси!

И кричи не кричи — здесь не видно конца,

брей не брей — не отыщешь лица.

Где тут водка у вас продаётся, пацан?

До чего ж ты похож на отца!

Эй, скажи, что за станция это, земляк?

Эта станция, парень, Зима!

Да тюрьма, да сума, да эхма задарма,

карачун это, парень, чума.

Ёлы-палы, гудит тепловозный гудок:

вот те срок, вот те срок, вот те срок!

За туманом мы едем, за запахом хвой,

и туман получаем с лихвой!

Слышишь, снова кричит с бодуна Гамаюн,

фиксой блещет чума-карачун!..

В феврале на заре сеем лён-конопель,

невзирая на хмель и метель.

В феврале на заре мы лежим на земле,

согревая друг друга в золе.

То ли чёрт нас побрал, то ль сам Бог нам велел,

ёлы-палы, косяк-конопель!

Мама, мама, дежурю я по февралю,

в Усть-Илиме пою: Улялюм!

Улялюм, твою мать, не увидишь конца.

До чего ж я похож на отца!

И ворую я спички, курю я табак,

не ночую я дома, дурак!

И спасибо, спасибо, лесная земля!

Бог простит вас, родные края!

И валежник лежит, и Джульбарс сторожит,

вертолёт все кружит да кружит.

Но солёные уши, пермяк-простота

из полена строгает Христа.

Опыт интерпретации классического текста

Идеал

Убежал…

(Нет, лучше эквиритмически) —

Идеалы

Убежали,

Смысл исчезнул бытия,

И подружка,

Как лягушка,

Ускакала от меня.

Я за свечку,

(в смысле приобщения к ортодоксальной церковности)

Свечка — в печку!

Я за книжку,

(в смысле возлагания надежд на светскую гуманитарную культуру)

Та — бежать

И вприпрыжку

Под кровать!

(то есть — современная культура оказалась подчинена не высокой духовности, коей взыскует лирический герой, а низменным страстям, символизируемым кроватью, как ложем страсти (Эрос), смертным одром (Танатос), и местом апатического или наркотического забвения (Гипнос)

Мертвых воскресенья чаю,

К Честертону подбегаю,

Но пузатый от меня

Убежал, как от огня.

Боже, боже,

Что случилось?

Отчего же

Всё кругом

Завертелось,

Закружилось

И помчалось колесом?

(в смысле ницшеанского вечного возвращения или буддийского кармического ужаса, дурной бесконечности — вообще всякой безысходности)

Гностицизм

За солипсизмом,

Солипсизм

За атеизмом,

Атеизм

За гностицизмом,

Деррида

за

М. Фуко.

(Деррида здесь помещен более для шутки, М. Фуко — более для рифмы)

Всё вертится,

И кружится,

И несётся кувырком!..

Вдруг из сей всемирной склоки,

Позабытый, чуть живой,

Возникает древний Логос

И качает головой:

“Ах ты, гадкий, ах ты, грязный,

Безобразный греховодник!

Ты чернее фарисея,

(вариант — ты наглее саддукея)

Полюбуйся на себя:

У тебя на сердце злоба,

На уме одна стыдоба,

Пред тобой такие виды,

Что сбежали аониды,

Аониды, пиэриды

Убежали от тебя.

Рано утром на рассвете

Умиляются мышата,

И котята, и утята,

И жучки, и паучки.

Ты один не умилялся,

А кичился и кривлялся,

И сбежали от кривляки

И утехи, и стихи.

Я — Великий древний Логос,

Коим созидался мир,

Форм предвечных Устроитель,

Слов и смыслов Командир!

Если я тебя покину,

Отзову моих солдат,

В эту комнату иные

Посетители влетят

И залают, и завоют,

И зубами застучат,

И тебя, дружок любезный,

Не пройдёт пяти минут, —

Прямо в бездну,

Прямо в бездну

С головою окунут!”

Он ударил в медный таз

(коим, по мысли лирического героя, всё накрылось)

И вскричал: “Кара-барас!”

(В каком смысле? Непонятно.)

И сейчас же угрызенья,

Сожаленья и прозренья

Принялись меня терзать,

Приговаривать:

“Судим, судим дезертира

За побег от Командира,

За отказ ему служить —

Жить, жить, жить, жить!

Дорожить и не тужить!”

Тут либидо подскочило

И вцепилось промеж ног,

И юлило, и скулило,

И кусало, как бульдог.

Словно от бейсбольной биты,

Я помчался от либидо,

А оно за мной, за мной

По юдоли по земной.

Я к Эдемскому детсаду,

Перепрыгнул чрез ограду,

А оно за мною мчится,

Застит вещие зеницы.

Вдруг навстречу мой хороший

Шестикрылый Серафим.

И презрительные рожи

Корчит Пушкин рядом с ним.

“Ну-ка живо — виждь и внемли!” —

Возглашает Серафим.

А потом как зарычит

На меня,

Как крылами застучит

На меня:

“Ну-ка, братец, не дури,

Говорит,

И спасибо говори,

Говорит,

А не то как улечу,

Говорит,

И назад не ворочусь!” —

Говорит.

Как пустился я по улице

Бежать,

Прибежал к Порогу Отчему

Опять.

Смысла, смысла,

Смысла, смысла

Домогался и молил,

Копоть смыл

И суть отчистил,

Воск застывший отскоблил.

И сейчас же краски, звуки,

Зазвучали в тишине:

“Восприми нас, глупый злюка,

Осторожней и нежней!”

А за ними и стишок:

“Сочини меня, дружок!”

А за ними и Эрот.

(Оставляем рифму “в рот”!)

Вот и книжка воротилась,

Воротилася тетрадь,

И поэтика пустилась

С метафизикой плясать.

Тут уж Логос изначальный,

Коим созидался мир,

Хора древнего Начальник,

Слов и смыслов Командир,

Подбежал ко мне танцуя

И, целуя, говорил:

“Вот теперь тебя люблю я,

Вот теперь тебя хвалю я!

Наконец-то ты, сынуля,

Логопеду угодил!”

Надо, надо Бога славить

По утрам и вечерам,

А нечистым

Нигилистам

(вариант — а засранцам-вольтерьянцам) —

Стыд и срам!

Стыд и срам!

Да здравствует Истина чистая

И Красотища лучистая,

Истое наше Добро,

Вечное наше перо!

Давайте же, братцы, стараться,

Не злобиться, не поддаваться

В тоске, в бардаке и во мраке,

В чумном бесконечном бараке —

И паки, и паки,

И ныне и присно —

Вечная слава —

Вечная память —

Вечная слава

Жизни!

Подымайте

Медный таз!!

С нами Бог! Кара-Барас!!

Их-то Господь — вон какой!

Он-то и впрямь настоящий герой!

Без страха и трепета в смертный бой

Ведёт за собой правоверных строй!

И меч полумесяцем над головой,

И конь его мчит стрелой!

А наш-то, наш-то — гляди, сынок —

А наш-то на ослике — цок да цок —

Навстречу смерти своей.

А у тех-то Господь — он вон какой!

Он-то и впрямь дарует покой,

Дарует-вкушает вечный покой

Среди свистопляски мирской!

На страсти-мордасти махнув рукой,

В позе лотоса он осенён тишиной,

Осиян пустотой святой.

А наш-то, наш-то — увы, сынок, —

А наш-то на ослике — цок да цок —

Навстречу смерти своей.

А у этих Господь — ого-го какой!

Он-то и впрямь владыка земной!

Сей мир, сей век, сей мозг головной

Давно под его пятой.

Вкруг трона его весёлой гурьбой

— Эван эвоэ! — пляшет род людской.

Быть может, и мы с тобой.

Но наш-то, наш-то — не плачь, сынок, —

Но наш-то на ослике — цок да цок —

Навстречу смерти своей.

На встречу со страшною смертью своей,

На встречу со смертью твоей и моей!

Не плачь, она от Него не уйдёт,

Никуда не спрятаться ей!

Однажды три девицы,

Озорничать большие мастерицы

И безобразничать охотницы, во Храм

Явились, так сказать, не запылились -

И ну куражиться и изгаляться там!

Видать, взбесились!

Та песенку поёт, та ножкой помавает,

А та господню срань не к месту поминает!

Ну в общем - форменный Содом!

И благочиния никто не соблюдает.

А надобно сказать, что поп при храме том

Богат был ревностью, но не богат умом.

И потому сумняшеся ничтоже

Он в МВД заяву накатал!

Наш полицмейстер мал был да удал,

И шутки с ним шутить избави Боже!

Закона страж и тут не оплошал -

Мольбы и пени втуне

Младых плясуний

Он под замок

На долгий срок

Упёк!

Христолюбивыми спасённая ментами

Сияет Божья церковь куполами,

Звонит колоколами

Как и встарь

Над нашими смиренными главами.

Какая ж здесь вы спросите мораль?

Да никакой! Сплошная аморальность.

Девчонок, несмотря на глупость и охальность,

Ужасно жаль!

Ну а ментам и прочей вертикали,

Властителям и судиям

Я лично не готов читать морали —

Идут они – увы – ко всем чертям!

Но поп-то, пастырь-то зачем сел в эту лужу?

Ведь он, кажись, не полицай?

По ведомству другому вроде служит?

Сему попу мы скажем - Ай-яй-яй!

Заблудших божьих чад сдавать чекистам

На радость атеистам-сатанистам -

Где ж это видано?!. Но слыхано давно

Предание старинное одно –

О том, что у попа была собака.

Поп клялся ей в любови вечной, но

Однако

Убил своей рукой!

Вы спросите на кой?

Зане собачка согрешила тяжко

И оскоромилась не вовремя бедняжка.

А ведь была собака неплоха.

Так в чём мораль эзопова стиха?

Коль поп собаке не даёт поблажки,

С таким попом недолго до греха!

Такой немилосердной казнью

Сей

Иерей

Чинит великие соблазны

И совращает малых сих

Почище панков озорных!

Да и вобще - ходить по церкви в ногу

И на фельдфебеля равнение держать -

Ей-ей, не многим лучше чем плясать!

Ни Божье кесарю, ни кесарево Богу

Нам, православные, не стоит отдавать.

Ах, песенки Шуберта, вальсы Шопена,

Ах, арии Фауста и Папагено!

О! даже канкан из «Орфея в аду»!

И даже романс «Отцвели уж в саду...»

О, все эти тексты и все эти звуки,

Журчанье клавира, бряцание лир,

Ах, оды, эподы, секвенции, фуги,

Ах, весь этот Дант, Кантемир и Омир!

Увы, оказался совсем не бессмертным

Игрушечный, праздничный, призрачный мир,

Заученный вхруст и затёртый до дыр,

Где пел Серафим и прокудили черти.

Уж вечер, Василий Андреич. Последний

Уж луч, Пётр Ильич, догорел навсегда.

Помянем, не чокаясь, рыцарей бедных!

Последний парад наступил, господа.

И мёртвый горнист заиграл в Ронсевале —

Вставай-подымайся, бесплотная рать!

Не стоит сдаваться, мой глупый товарищ, —

Князь мира скомандовал пленных не брать.

Не зря ж на щите своем Аve Regina

Ты клюквенной кровью успел начертать!

Ведь с музыкой велено нам помирать.

Час пробил. И музыка нас не покинет.