Подумаешь, экое счастье:

снег, температура к нулю.

Мне нравится это ненастье,

я вычурностей не люблю.

Мне по сердцу нивы и рощи

нагие, без всяких затей,

а рифмы должны быть попроще —

посеверней и победней.

Проясним ситуацию: эти летят,

эти трепещут листами.

Эти сидят, эти едят,

двигают челюстями.

Эти жужжат, эти кричат,

спорят, торгуют цветами.

Но даже те, что у стойки молчат,

станут сейчас стихами.

…проблема слива…

Б. Р.

Метафоры нет лучшей, чем сравнить

природу и культуру, уподобить

одно другому; первую листву

и пробужденье вешнее природы –

чувств воскрешенью, ну а воскрешенье,

к примеру, чувств – цветению весны.

Но впрочем, это проза, говорите?

Ну да, Л.Н. Толстой, “Война и мир”.

Пример, любимый так учителями

за простоту, наглядность: у героя

депрессия проходит – дуб цветёт.

Но тут сравнение хромает, одной

природе уподоблена другая.

Такие мысли мне пришли на ум,

когда я занимался важным делом:

с природой не поспоришь, я искал

укромный уголок и вдруг увидел

дом, особняк, забытую усадьбу,

приют бомжей, удобривших тут почву.

Окурки, мусор, пол сожжённый, мел –

что лучше может быть, когда прижало,

да что тут объяснять: родной губернский,

но смело претендующий на званье

столицы третьей – что уже есть признак

провинциальности глубокой, город,

в котором я родился и люблю

который, в плане туалетов

(смотри-ка ты, оксюморон какой!)

собой являет полную пустыню

или сплошной публичный туалет.

Москва, конечно же, не лучше. Без обид.

Так вот, осуществляя наконец

желанье небольшое, ощущая

всё, что естественно в такой момент,

и то, что, безусловно, всем знакомо –

гармонию, кайф, удовлетворенье –

найдите сами слово, я сравнил

природу и культуру, уподобил

одно другому. Долгое журчанье,

звук в барском доме том опустошённом –

есть нота екатеринбургская.

Родная речь, отойди от меня,

поди прочь, не приближайся ко мне,

я боюсь сейчас твоего огня,

между тем сгораю в твоём огне.

Так покойник садится, почти встаёт

в крематорской печке, зовёт рукой,

открывает рот и почти поёт.

Что со мной, что со мной, что со мной?

Что-то не снятся ни Рома, ни Боря.

Я виноват перед вами, не спорю.

Думал, что умный, а вышел дурак.

Круглый отличник, я удалён с поля

двоечниками, впустившими мрак

стихослагательства в кровь, пацанами,

что поднимали стихами цунами,

что понимали друг друга на раз,

гнали волну, натолкнулись на камень

низеньких гор, тектонических масс.

Воспоминание дарит картины:

лужи в разводах кладбищенской глины,

ветви рябин, самолётная нить

в небе, снежок на побегах малины.

Всё это мне никогда не забыть.

Был я помладше, а выглядел старше.

Форменный зритель, зевака, на марше

зрящий идущих на гибель солдат,

тех, что исчезнут в бессмысленном фарше

и населят поэтический ад.

Есть у истории литературы,

тётки медлительной, хоть и не дуры,

тип наблюдателя. Он для меня.

Я очевидец убитой культуры,

страж, ископаемое и родня.

Не кларнет у Карла украла Клара

и не Саша с сушкой по мостовой

шлёпала – побежал ручеек с Урала,

чтобы с гор скатиться и стать Москвой.

Кто остался, стали тем, кем не стали

те, кто уехал и стал, кем стал.

Упрекать отъездом давно устали,

ну, давай, чеши, чемодан – вокзал.

Но гордятся выходцем, а вернёшься –

станешь лузер и нищеброд,

а куда подальше переберёшься,

так предашь и родину, и народ.

Растиньяк под маскою д’Артаньяна,

человек на Савеловском чебурек

ест стоймя, наблюдая, как сын Корана

расчищает за окнами русский снег.

Говорил в хрестоматии Аркадию К.

Евгений Б. при проезде лесного массива:

«Друг мой Аркадий, не говори красиво!»

Да, в высшей степени свысока,

но абсолютно верно. Так пусть, листом

весенним любуясь, оперением птичек,

приятель всхлипнет, сверни на самом простом,

достань сигареты, спроси спичек.

Срежь товарища, оглуши, глядь, его

матерком, чтоб самому не заплакать.

То, что красиво, не требует лишних слов,

а если страшно, лучше вообще не вякать.

Я подключал стиральную машину

субботу напролёт. Загвоздка в том,

что осложнял понятную картину

изгиб трубы под непрямым углом.

Мне надлежало врезать разветвитель

и подвести подводку к той трубе,

но той трубы мешал изгиб мучитель-

нейший, как поворот в чужой судьбе.

Олег, за поворотом, всё возможно,

твержу себе, окажешься в раю,

раз в жизни поступи неосторожно.

Промучившись полдня, осознаю,

что сложно обойти его, но можно.

Стою в раздумье, бездны на краю.

Кружится ласточка-валлийка

в необоримой высоте,

а ля гимнастка-олимпийка,

у неба в синем животе.

Мне всех подробностей не видно

полёта — лишь её одну.

Она спортсменка, очевидно,

и выступает за страну.

Я за страну не выступаю,

стою на кельтском берегу,

недальновидно поступаю,

но стыд, как песню, берегу.

У нас вчера открылась пиццерия.

Трубил в трубу немолодой трубач.

Ажиотаж, подарки, булимия,

афробританцы, дети, ор и плач.

Надули много шариков, для смеха

навесили цветов на ворота.

Как скучно жить. Как жалко человека.

Какая ложь и подлость красота.

Для того чтобы мальчик, в Уральских горах пропадающий,

говорящий с уральским акцентом, прочёл и сказал:

«Во даёт, сукин сын!» — я, иного внимания чающий,

это всё написал.

Я и есть этот мальчик. Точнее, я был этим мальчиком.

Я таскался на почту и эти журналы читал,

где печатался сноб-эмигрант с оттопыренным пальчиком.

Стать таким же мечтал.

Кофе лавою в глотку, сонеты помалу в журнальчики,

в горле желчная горечь и ком.

Извините, я не консультирую, мальчики.

Наперёд не скажу ни о ком.

Умер бегемот Алмаз

в городе у нас.

Сразу сделалось печально,

потекло из глаз.

Он почти что мой ровесник,

умер в тридцать семь,

умер, словно буревестник,

старенький совсем.

Бегемота помню с детства,

он лежал в грязи, как тесто,

ел, болел, икал.

Убирали кал

и кормили не капустой —

жёсткой и невкусной

ёлкой прямо из ведра.

Жизнь страшна, тверда.

Жизнь как у гиппопотама,

одиночество и травма

каждого здесь ждёт.

Человек — урод.

Будешь жить в зловонной яме,

пусть ты хоть из библии,

африканскими очами

умолять о гибели.

Ну-ка, песенку сложу

с рифмами неточными,

зря я, что ли, тут служу

стихуполномоченным.

Песенка:

Мама, я хочу работать

в нашем зоопарке,

и большого бегемота

поливать из шланга,

и кормить его морковью,

сладкой и оранжевой,

и дарить его любовью

и облагораживать.

Мы стояли на краю,

глядели внимательно.

Все животные в раю

будут обязательно.

Краб оркнейский, орешек, дружок-пирожок,

тонкий панцирь, горошком глаза,

ты жевал корешок и попался в мешок,

набежала волна, как слеза.

И шотландская северная душа

промолчала, и сжалась клешня,

а потом в кипяток, как морского ежа,

а потом на прилавок плашмя.

Нож проворно в руке у Джанис или Джейн

провернулся, и вся дребедень

шлёп в ведро, а из мяса, добавив портвейн,

приготовили пасту — не лень.

И обратно ту пасту замазали в чрев,

в лёгкий панцирь, отскобленный в мел.

Я подумал, что вот, стал ты фарш, а был лев,

хлебом краба заел.

Я убил мотылька,

что по стенке летел.

Думал, моль. Смерть легка.

Убивать не хотел.

От того мотыльца

вот осталась пыльца

на обоях, труха,

ну совсем чепуха.

Но какая-то часть,

ну, практически взвесь,

вдруг куда-то взвилась,

разместилась не здесь.

Я тридцать лет вытачивал железку,

сверлил, полировал,

я форму дал дурацкому обрезку

и содержанье дал.

Я руки вытирал о занавеску,

я бутерброды жрал,

от военкома получал повестку,

косил, переживал.

Я перевёз металлолом для блеску

за тридевять земель.

Кусок железа заржавел в отместку,

ну что же ты, земель!

Я примотал звезду к нему на леску

и ночь туда впаял,

а получил простую хлеборезку,

шатун и распредвал.

Я разломал рубанок и стамеску,

крича, забросил вдаль.

Я отдал зуб гротеску и бурлеску

пересадил печаль.