Лошадь брошенная пасётся

У моста, у истоков Нерли.

В сумерках скрыты болотца

В голубых отвалах земли.

И эта лошадь из тех же отвалов —

Только прихоть природы,

Так когда-то земля отпускала

Свои губы, глаза и воды.

Был зимний плащ твой мехом внутрь,

Как сердце эскимоса,

Ну а лицо открыто, как всегда,

И среди сумеречных лиц всегда,

И по закону сохранения улыбки.

Всё в мире полнится людским пересеченьем —

Пересеченьем дружбы и любви,

И человека с деревом замёрзшим

Двойная тень у двери замерла.

А наша удивительная встреча

Пересеклась с игрушками в витрине.

И мы блуждали пальцами

Меж водорослей трепетного мира,

Среди атоллов в ледовитом океане

Сходились мы и расходились вновь.

Как будто руки разнимали воздух,

И облака в резине оболочек

Держались правильно на тонких тросах

И прятали в себе всё небо наше.

Наборы рук, сердец и нежных желез

Ласкались в изумительном пространстве

И клювами точили алюминий

И плакали в разорванности тайной.

И люди в новогодней позолоте

Своих побед, в предпраздничном забвеньи

Шли так нежданно в глубину витрины

С обеими ладонями участья

И прекращали лепет разобщенья.

Но вспархивая в невесомость,

Игрушки двигались над маленькою бездной

И, как пылинки, подлетали к свету.

Всю пыль вещей и достояний жизни

Их тени чуткие с материи срывали

И зимнюю одежду раскрывая,

Нас оставляли в пролетавшем мире.

Где те песчаные города у моря,

Которые я думал тебе создать?

Разве явленье твоё понимал я,

Когда каждый вечер земля тобой тяготела,

И мосты уходили в далёкий невидимый берег.

Разве ты берег тот долгожданный,

И ты на мосту, Галатея?

Только город хотел я начать,

Только город тайный у ног твоих,

Чтобы его уходящей ночью

Разбивал молчаньем и воздухом тихим

Ветер морской равномерный.

Темнота, лишь одна темнота

В песчаных улитках земли…

Заколдованный город,

Закруженный лёгкой водой.

Ты, земля неизвестная,

Уходящая в глубь вращенья и моря,

Вся в губах нерождённых,

Вся в дельтах рек пересохших…

Нет, не я тебя вызволил из темноты, Галатея.

Ты сама пришла

По обочине брезжущего шоссе.

Я увидел тебя лишь минуту назад

В широком его повороте.

Можно и жить теперь у подножья земли,

Только вначале даруя для всех

Стены из влажного утреннего песка.

А дальше, а выше?

Разве не ищем мы в верхней жизни земной

Путь от города ночного песка?

Как выбрал ты священные листки,

Обёрнутые в нотные прожилки?

Есть правильные звуки в мире сём,

Ты вынул их из мира,

И место поросло, как не бывало

Остались пустыри и бред каменоломен,

Небесных пуговиц сухая синева

На ватниках в кирпичных терриконах,

Лишь дратва уст, кустов, пересечений

Далёких еле всхолмленных небес,

Всё заросло, всё заросло до слёз.

Как отгрузить нам хладобойный век,

С горы спускаясь в ледяном вагоне,

С откоса заблудившейся травы

Во мрак земли и тишину объятий.

О позабытом плещет тишина,

Не уходи, эпоха неолита,

С ружьём, направленным в простор реки,

С исчезновеньем поворота жизни

За блещущим колесиком воды,

Где вспухшее крыло стеклянной птицы

Подъято вверх циничной силой мысли.

Метеоритов век не наступил,

Ещё подобные деревьям или людям

От сладостной земли не устремились камни,

Ещё равнины нам принадлежат,

И волчий след наполнен талым слепком.

В открытое окно пустынный двор земли

Доносит голоса под полнолуньем,

Но этот мерный хаос впрячь не удалось

Ни в звёздные цирюльные пустоты,

Ни в города глубокого гранита.

Не уноси же в музыку наш звук,

И так безмолвно море перед нами,

Без звука разве больше опустеет?

Не надо музыки, не надо звёзд

Пред нашим древним морем без названий.

Треугольный пакет молока.

Если угол обрежешь,

То белая хлынет тоска.

Как письмо непрочитанное

Пропадает в ночи.

Тихо. Молчи.

На росе разведённый,

Рассвет, помутившись, растёт

За углом, где работа постылая ждёт.

Я его позабыла,

Значит в памяти он никогда не умрёт.

На окне на ночном цветных пирамид молока

Громоздятся мучные бока.

Молока струйку зыбкую чувствуя нить –

Эту память уже не прервать, не продлить.

Невозможно быть добрым или жестоким,

Можно быть только встреченным иль одиноким.

Потому и не верю, что о тебе говорят мне соседи,

Когда утро встречаем с тобою в знобящей беседе.

Вижу, как тяжело наклоняется профиль твой тонкий

К освещённой рассветом скользящей холодной клеёнке.

Вижу: спишь ты и снится: качает вас строй поколонный

В той фантастичной далёкой стране покорённой.

Видишь: держишь лоток ты с водой золотою,

И рассвет протекает сквозь пальцы рекою.

Но уж двери дробят, и голос доносится дикий:

Открывай, отвечай, за тобою из леса пришли твои

земляники.

В комнате прежних трубных багровых маршей...

Вспомнил я площади

В холодном свирепом барокко.

Но не могу я пройти

В комнату, где ты жила.

Там рядом с односпинной кроватью.

где куклы спина прилипла

к длинной площадке буфета...

в ночи́ глазами фарфоровыми скользя

по пыльному карнизу тени...

Ныне, ты новая спишь

Под отблески незнакомые

Дисков и магнитных радуг гремящих

из-за стены, где соседей тела молодые

будто в какой-то мастерской ученичеств

тебя отражают в поседевших стальных

своих гобеленах на стенах,

чтобы изморозью рук и глаз

очнулась ты в комнате за стеной.

И вспомнила...

Как мужа баюкаешь ты за тридевять земель

в нитяной кошелке,

а не здесь не в этих узлах

и тритонах влажных одежды

и в одолжениях вечных у пуговиц,

чтобы мог он к ближней горыни выбраться,

к холодному песчаному склону её.

А ты говоришь, что море...

А!... говоришь... море... и трепет

лепестков сухарей в руке

и уголок паруса, прижатого

между створками разогретого

дневного трамвая.

Если коричневый край тоски, как нагар батарей,

всей чешуи от картофеля

в белой сиренево-свежей трясине,

когда пол в очертаниях ласточек

и ног, отклонённых от встреч

в канцелярии утром.

Свежий скрипичный очисток-листок от картофеля,

что же за скрипкой,

что же ещё за плечом

складок несшитых концертных платьев твоих?

Что же за скважинкой скрипки,

что же ещё за её очертаньем?

у ворот забытого дома

ты играешь на скважинке той ночи,

когда за оградами в воздух вечерний памятники излучают

сенной прототип мокрого лба

и хвойного дорогоглазого дома в июле.

Дорогоглазого дома... и скрепки и скрипки

для прилипших денежных знаков дневных,

переплывших границу памяти

между всеми на дно погружёнными,

где отпечатки пальцев,

как денежки случайные на дне у подножья фонтана.

Но почему не слышите, о чем пою я вам?

Все мы станем сиамскими братьями, —

Вены скрестим друг с другом, —

Чтобы общая кровь в морских виноградниках

Нас обняла леонардовым кругом.

А ты сквозь очки скользнул под воду,

Ты лицо раскрыл и в испуге дельфина

вокруг ты видишь,

Там в другом – иная твоя свобода,

Но ты себя ненавидишь?

Это не ты… это не мы – перемол морзянки,

Хруст во рту от стеклянных знаков.

Но больше нельзя, нельзя, нельзя

Кричать в ночную сушь,

Оступаясь скользя

В свою неизвестную глушь.

Если ночью вода войдёт,

Опустевшие души прольются горячим дождём.

И вы застывшие по банным полкáм,

По кафельным пóлкам

Понахохлившись, в мыле по брóви

Отгребёте руками радугу пены

К ступеням у входа.

Вы скользнете кафельным глянцем

В источимой тоске,

И отпущенный пар сойдёт

Над открывшимся чистым морем.

Так заканчивается история дельфинария

И всех его братьев в наушниках,

Которые отстрелялись и сняли пробки с ушей.

Лишь мальки мелькают у арок —

У входа крови нашей, освежённой и вечной.

Не размораживайте страх.

Бесстрашнее остаться в страхе?

С узором мёрзлым на устах.

Не размораживайте прах,

Чтоб мамонтом отледенев

На миг продлиться, на глазах

Возникнув и истлев.

Все постарели в одну ночь

Из сада зимнего изъяты

Счастливейших семидесятых.

Ещё сверкнёт Ерусалим

В небесной дали Иордана,

Губами из под льда молим,

Заговорившими нежданно.

Но в тех живых, что вырваны из льда

Не нарушаема свобода,

Как камень в бездне небосвода,

В других не кровь и не вода –

Лишь пыль, встающая у входа,

Убитых и воскресших без суда.

Berlin West.

Пыльные стекла вокзала «Zoo».

Поезд вползал в Восток

Сквозь остатки стены

Они были из иссохшей бесцветной неземной пастилы

Перед тем как пойти на распил.

По двум сторонам Германий

Ты в больнице провёл ночь

Что лечить не знаем

Меланхолии привычной инъекцией науськивал шприц

Чтоб кусать эти ржавые трубы границ

Но в Берлине ночью

Поезд у светящегося остановился окна

Посторонней женщины в платье никчемном там застыла

спина

Возрастанию радости

Нельзя научить

И куда, в город какой это всё внести

Когда человек неизвестный в окне

Внушительней стены

Или горящей ночи…

Елизавете Мнацакановой

Прототипы эпохи, её негативы

Проступают по веленью руки

В просветлённой чёрной мартовской пыли,

В мановеньи мгновенья.

Наклонённой рукой со стилом

Ты царишь

Лишь держась на его острие

От себя по листу убегая накренённой юлой

Навевая на себя, наборматывая

Уходя навсегда

Из распахнутого с открытою крышей двора

Миром брезгует только рука,

Сквозь которую светит журчащая ось,

Окружённая

Стеною бегущего беловика.

Это взгляд твой оторваться не может от черты самописца

С утомлённым пером дорогим

В гравированных нежных перстнях

Хоть сжимаешь его твёрдой щепотью в перстах

Всё ж бледнеет внезапно возвращённый и вспыхнувший прах

И забвенью мешают

Пробегая смеясь в новогодних снегах

В снежной пыли

Музыкальные автомобили

Перечёркнута нотным станом

В откровенно заёмный век

Спит рука прикрытая плащ-накидкой

Из вуалевой серой перчатки.

И на пожар рванулась ива,

А тополь встал самолюбиво.

О.Мандельштам

Перед домом твоим в Задонске —

номер 8 по улице К.Маркса

именно потомки листвы этой

а вернее единственный

лист, ладонью отколотый от ивы той, той ивы

и тополя

положены между страницами —

влажен вложен и скрыт

между страницами

биографии века восьмого

танской эпохи

поэта в единственности своей тебе равного

также как эти друг другу скрытые уже от взгляда листки

Все под голубыми одеялами вагонными

С улыбками разной стойкости

Витают в твоих небесах.

Сон повальный нас всех поразил

Кажется, не может быть направленья во сне

И всё же

Ледяная всем предстоит стрела.

Однорукая жизнь маячит

Милосердия просит, и мы

Отдаём ей то немногое, что у нас есть во сне.

Когда ансамбль «Битлз» выступали в

Древнем Риме

То ор стоял такой, что стыли жилы

Вдоль Колизея был расставлен караул

Вдруг пронеслась пустая колесница с обломком

колонны от триумфа

Все отвлеклись на миг

Как будто знáменье

какое-то

На миг застыли все

Все звуки вдруг пропали

как ласточки

И даже певший смахнул

кровавую пену

С медной гитары

Толпе и себе под ноги

И даже когда он играл негодяя,

Помнил он, как отец попросил сыграть его яблоню,

А он не смог

«Диотимы … добившейся однажды для афинян во время

жертвоприношения перед чумой десятилетней отсрочки этой

болезни, - а Диотима-то и просветила меня в том, что касается

любви.»

Платон. Пир.

I

Любовь охватила нас всех, как эпидемия,

И мы, носители её, перебегали от дома к дому

С кроваво-красным крестом на коже живой руки

В глубину жизни всё дальше без отзыва и пароля мы проникали

Первый встреченный пролетел мимо нас и взглянул

Мы окликнули его и он отозвался

Мы узнавали его с каждой секундой всё сильней

Он был нами, встреченными другими, много лет назад

II

… Летели во сне

И промелькнули почти не снижаясь

Над клиникой

Где врачи как в окопе

Спят вповалку по четыре часа

В масках зелёных почти не дыша

И медсёстры бесшумно разносят

Послания им –

Завёрнутые в герметичные упаковки слова

Мимо горящих огнями домов, немых вовне

Неповторимое время

Потому что нет времени чтоб вспомнить

Потому что безымянные медики в поражённые лёгкие больницы

Не надеясь что эта секунда когда-то вернётся

Должны свои чистые смыслы вдыхать