Из троих, сидящих за столом,

Лишь меня есть шанс коснуться

Прямиком, расплющить кулаком,

Осязать уста и руце.

Но зато, как первое объятье,

Мы сидим втроём в едином платье.

Со хвоста невидимого пса

– Богом скрытого семейства –

Воздеваю к небу волоса,

Слёзы, гений и злодейства

И стою пешком у поворота:

Рода наступающая рота.

Оттого и каждый день Победы

Выше на один этаж,

На котором мы ведем беседы

Тройственные, как трельяж.

Когда он вернулся оттуда, куда,

Во сне он кричал и бомбил города,

И духи казались ему,

Курить он вставал, и окно открывал,

Совместные тряпки лежали внавал,

И я в темноте собирала суму,

Но это ещё ничего.

Копать приусадебный наш огород,

Семейного рода прикорм и доход,

Не стал он и мне запретил.

Не дал и притрагиваться к овощам.

Отъелся, озлел, озверел, отощал

И сам самокрутки крутил.

Но жизнь продолжала себя.

Когда ж он вернулся оттуда, куда

Гражданского флота летают суда,

С заоблачных небесей,

Когда он вернулся оттуда совсем,

Как дети, которые мамку сосём,

Мы были беспомощны все.

Но это ещё ничего.

А там, наверху, за штурвалом поют,

Летя стюардессы вино подают,

Тележки катя́т по рядам,

А мой наверху не в порядке жильца,

А сам опирался на плечи Отца,

И этого я не отдам.

Но жизнь продолжала себя.

Когда ж он вернулся оттуда навек,

Безвольного неба спустой человек,

Таинственный, как чемодан,

Мы вышли служебным в погожую ночь,

Сынок на руках и около дочь.

И бил он меня по морда́м.

Но это ещё ничего.

Как влажный румянец при слове любовь,

Скользил по лицу его взор голубой,

Пока он меня обижал.

И всей родословной мы сели в газон

И видели зарево, где горизонт,

Где всё не тушили пожар.

И жизнь продолжала себя.

Неделю он пил, как слезу, со слезой.

Кому-то грозил, кому-то "Слезай!"

Держася хрипел за живот.

Потом же притих и тихо сказал,

Что там, наверху, - не глядя в глаза, -

Небесная Дочка живёт,

И дочка и бабка она и жена,

И как под одеждой она сложена́,

И я бы простила враньё,

Но очень уж тщательно он описал

Её равнодушные, как небеса,

Бесцветные очи её.

Впервые он видел её, говорил,

Когда городок белоснежный горел,

Но мы завершали маршрут,

И в синенькой юбке и белом платке

Она протянулась в глухое пике

Раскрыть надо мной парашют.

Добавил: её на рассвете видней.

Всегда пионерская форма на ней.

Иссиняя лента в косе.

- И он захрапел, и проснулся домок,

Отныне пустой, хоть не вешай замок,

Поскольку гуляли на все.

А я, у меня ничего своего,

Но эта астральная сучка его,

Воздушный его комиссар,

Ответит, ответит за каждый вираж

И вспомнит погибший его экипаж

И что там ещё предписал!

А всё изменилось. И жизнь зажила,

Как будто светла и прозрачней стекла

И ей ничего не должны.

И мой постоял, огляделся окрест

И стал контролёром за честный проезд

На транспортных средствах страны!

Но только однажды вернулся чужим,

Попрежним, и в голосе тот же нажим,

И, глядя мне близко в лицо,

Сказал, что земное постыло ему:

Небесная Дочка предстала ему

В троллейбусе, где Кольцо.

И лёг на кровать он, и стал умирать,

Невидимый пух с простыни обирать,

И умер, пока без ума,

Крича, я бежала купить корвалол

И вижу: троллейбус по кругу пошёл,

А в первом окошке - Сама.

Была пионерская форма на ней.

Она покраснела до самых корней.

Она наклонилась в окне

И страшно в моих зашумела ушах,

Но к ней на подножку я сделала шаг

И суд заседает по мне.

...Простите ж меня, хоть прощения нет,

За гибель девчонки двенадцати лет,

Невинно пропавшей за то,

Что в бездне бездушной, как рыба в ухе,

Небесная Дочка живет во грехе,

А с кем - не узнает никто.

...И жизнь продолжает себя.

Врачи, актеры, молодые вдовы

Визитные-и-карточки свои,

Записки о коварстве и любви,

Признания, что наскоро готовы,

Слагают на могильную плиту,

Сей подоконник милого предела,

Но за пределом больше нету дела.

И больше нет. Лишь денежка во рту.

Америка, где умер он, Европа,

Которую похитил, спал с какой,

И родина – с протянутой рукой,

Завешено лицо, открыта попа,

Танцуют аллегорией весны,

Составив лбы, над ним в старинных позах,

Но каждое надгробье – край десны.

И что ни дерево – то посох.

Прими букет прозрачных авторучек,

Одним чернилом оживленных тел,

В чередованье вымыслов и тучек

Над долею, какую не хотел:

Остаться божеством, которых тьма –

Из светотени, мрамора и храпа

Союзником вертумна и приапа,

Безлицым покровителем письма.

На острове, на малом островке

В одну ладонь архангельского чина,

Как в пироге печётся, что почило,

О ком едва ли по одной строке,

И в каждой строчке больше цифр, чем литер,

Тем более – чем литер языка,

Что мне темнеет, влажный как доска,

Какую вытер.

В месте злачне-покойне

На пустой колокольне

Под девятое мая

Хорошо-высоко.

Видно дачные сотки,

Сталинские высотки,

Видно всякие виды,

А себя не видать.

Скажет баба солдату:

Кем мы были когда-то,

Под девятое мая

Я сама не пойму.

Дырки, словно на тёрке,

На твоей гимнастёрке,

У моей телогрейки

Руки обожжены.

Как летят самолёты,

Как идут пароходы,

Мы встречаем у трапа

Каждый новый этап,

И у каждого трапа

Нас встречает Утрата

И утроба Утраты –

Как родительский шкап.

...Он ей не отвечает,

Он в ответ промолчает,

Рукавами качает

Он, ключами звеня,

И ложится без боли

На убитое поле

Тень победы, отставшей

От Георгия дня.

VII

И сказал приёмник: "Едрена вошь,

наступили за здорова живёшь

предпоследние времена,

и не знаю, кто здесь подставил нас,

но у них на нарах в недобрый час

оказалась сама-она.

Я не буду врать и слова жевать:

горло драть, ребята – не глотки рвать,

это совестно пахану.

Я зараз поставлю вопрос ребром:

если надо, поляжем под серебром

все, спасая саму-ону.

Кто любил вас так, как сама-она?

Вынимал из петли, доставал со дна,

как каштан, тащил из огня?

Ни греха на тёмных её крылах,

но она при чёрных наших делах

пожалела вас и меня.

Мы живём, как прах в водяной пыли,

под собой не чуя родной земли,

но забота самой-оны

согревает нас, ограждает нас

от серебряных пуль и нелётных трасс.

И за это мы ей должны".

Помолчал. "А теперь о том, как отбить подругу.

Предложения делают все по кругу.

Она у них содержится в специальной

камере герметичной, пара-нормальной.

Камера эта для наших непроходима.

Взять её с бою завтра необходимо".

XIIIа, следует за XIV

Милая Дина, не сплю, и уже светает.

Жизнь как помадка, сладко и сразу тает.

Здесь не Москва, и курицы здесь летают.

Скоро я лягу на снег и уже не встану.

Будет у нас операция утром рано.

Местный полковник, с ним и его бараны.

Я оставляю тебе мои наработки.

В сейфе заметки, в столе рапорта и сводки.

Кончилась водка – а мне бы хотелось водки.

Сколько с тобой проработали мы – не помню,

с первого раза, с тех пор, как пошли в упряжке,

так и бежим в кругу, как слепые пони,

как стриптизёрши, во тьме задираем ляжки.

Здешнее дело особое, не такое.

Мне наказали его провести без шума.

Скоро закончится всё, помаши рукою,

выдадут премию, купишь любую шубу.

Дина, ты знаешь, с тех пор, как пропала Нина,

что-то запало, как клавиша пианино,

вот и теряю волю к сыскному делу –

или оно само ко мне охладело?

Помнишь, в июне, году в девяносто пятом

оборотня ловили в гречишном поле?

Так вот и я бегу без ума и воли,

в форменном кителе порванном и измятом.

Больше с тобой не увидимся, дорогая,

и ни на том, ни на этом, я полагаю.

Действие продолжается у воды,

Война не на жизнь, траншеи, мечи, кирасы,

Левый берег войны занимают жиды,

На правом стеной стоят пидорасы.

Эта битва идёт пешком, никогда не кончится,

Перемелет и зажуёт пятьсот поколений,

Настоит на своем, как ядерная зима,

Потому что с небес их атакует конница,

А с другой стороны земли подступает тьма,

Уязвляя пяту и врозь разводя колени.

Каждый из нас стоит на том или этом.

Каждый из нас не сразу сложил оружие.

Каждый из нас, покуда ещё живые,

Смотрит туда, где советуются хорунжие,

Свищут и перекликаются ездовые,

Где поневоле делаешься поэтом.

Возьмите меня в жиды или пидорасы,

Я мечтаю об этом с пятого класса:

Стать за вас оленем или бараном,

Жертвенной тёлкой или толстою тёткой,

Девственницей, явленною в кустах!

Я с мечом в груди пою и не умираю

На войне, ведущейся на подступах к раю.

Едет поезд по целой России

Вдоль какой-то великой реки.

Пассажиры в плацкарте босые,

Полутрезвые проводники.

В сладкой корочке жира и неги

Перед лицами близких людей

Проплывают куриные ноги,

Как деревья в дрожащей воде.

По его населённым вагонам,

Как спасённые души в раю,

Я хожу в одеяле казённом

И взволнованно песни пою.

Это дело гораздо опасней,

Чем считает отец-проводник,

Потому что хорошая песня

Неизменно восходит на крик.

Голым горлом под женские ахи

И негромкий воркующий мат

Я пою про дорожные маки

И что гибнет батяня-комбат.

Тонкий голос как острое шило

Протыкает вагонный уют,

И становится людям паршиво,

И они меня в тамбуре бьют.

В честном пенье такая свирепость,

Что оно возмущает сердца,

И стоит пассажирская крепость,

Как слеза в середине лица.

Подойди, не гляди, погоди,

Посиди у меня на груди,

Как в степи замерзающий куст

Под горбатою шапкой присел.

Вырой ямку, в неё говори,

Слухай ухом, шумок засекай,

Где десная лежала рука,

Незабудку траву обери.

Я тебе не могу отвечать,

Я сметана, меня полкило.

Под дубовою крышкой светло

От едва выносимой любви.

если собрать в точку,

было сказано вот что –

она не способна говорить за себя,

потому ею всегда правят другие

потому в её истории столько повторов

и фальсифицируются отжившие формы

и не понять откуда какая цитата,

потому что она цитирует всё одновременно

и ни чтобы напомнить,

а чтобы наполнить

дыры

что особенно жутко

её материал,

её мазы-алмазы,

каменные пещеры,

древесные леса,

золотые горы,

снежные барсы,

пустынные розы,

газовые потоки,

которые так нужны мировой торговле

её материал не хочет иметь с ней дела,

даёт без любви делать с собой что надо

непонятно, чего ей надо

где твоё я

почему его не видно,

почему за тебя говорят посторонние люди

или ты говоришь голосами шутих и трусов

выйди из себя

поставь этот словарь на полку

она не выходит

это у неё не выходит

вот её огромные пароходства,

ширококрылые самолётства,

шерстобитные сталелитейные молочные производства,

многоокие градостроительные предприятия,

ткачихи, поющие над неработающими станками,

зоны вольного винопитья,

супре-простигосподи-матические открытья,

господа юнкера, автомат-калашников,

большой балет, вытанцовывающий из загашников,

за решёткою призрак убитого летнего сада

эта страна - «рай», уснувший в объятьях ада

пусть она постоит в цвету

и постою на этом

облетающем ненадолгим

розовым светом

с теми, кто на посту

проститутки

белеющие тенями

в тенях деревьев на шоссе Ярославском,

ослепляемые фарами,

подходите к машинам осторожно,

как олени к кормушке

вагон-ресторан, пластиковые ромашки,

меню с золотыми буквами на обложке,

официантка, укушенная в шею,

все, кто говорит, как я

ещё не умею

пылевая буря на полустанке,

где с тобой не покурим

протяжённость полей, усырённая непокоем,

подполковник в отставке,

дальнобойщик в своей кабине,

теперь проверим,

действительно ли она высока

как терем,

и что свет изгоняет тьму

между Вытегрой и Любанью

положите мне руку на «я»,

и я уступлю желанью

Этой ночью душу твою возьмут от тебя.

Мою душу опять не возьмут от меня.

Это всегда бывает с кем-нибудь третьим.

Может, сегодня душу мою возьмут от меня?

(Бывает, я думаю, как это бывает,

Когда твою душу у тебя забирают,

Но всё, что мне видится, – больничная регистратура:

Вы такая-то?

Нет, я – Скорпион.)

Я бы хотела

Уже без тела и без души

Пойти по траве к морю в полной тиши.

Я всегда собиралась пойти по траве, но надо,

Чтобы кругом не было ни души.

Ни дома, ни коровы. Пустые трава и поле.

Другие души пусть ищут другое место.

Господи, забери душу Твоего Скорпиона.

Скорпион уже заждалась.

Едет лесом король Артур,

Прекрасное это лето,

И вот прекрасная Гвинивер:

Артур, мой милый, где ты?

Почему король пошатнулся, как лес,

И лик его стал голубого цвета?

Потому, что солнце вошло в зенит

И васильки в синеву одеты.

Высоко, как вода, стоят васильки,

Голубые склонив короны,

И внизу, под кронами васильков,

Едет Артур и его бароны.

Сперва их было двенадцать мужей

Потом остался один,

И Артур сказал последнему:

И ты уходи.

То, чего я хочу, сказал Артур,

Этот дивный синий цвет

И ехать в чаще под синим солнцем —

А тебя, Гвинивера, нет.

О мой лорд, ответила Гвинивер,

Я синего цвета не вижу

И хотела бы ехать со всеми в ряд,

Но к тебе поближе.

Вернись, Гвинивер, вернись во дворец,

А меня оставь одного,

И вот она во дворец вернулась,

Вернулась без него.

И долго, долго там обсуждали

Мужское двуличье

И то, как отпал король Артур

От вежества и величия.

И она повторяет: мой милый, где ты?

А васильки в синеву одеты.

Ей говорят о чувстве долга,

Он вернётся, ей говорят.

Королева знает, что это надолго

И что король не вернётся назад.

Артур позабыл обо всём на свете,

Улыбнулся и был таков,

Всё дальше скачет он в синем свете

Непомерно разросшихся васильков.

Они пели и пели на верхней ноте

Трала-ла-ла и парам-пам-пам

И никто не спросит, о чём поёте

(Трала-ла-ла-ла всё равно).