1

с мечом картонным и лошадкой,

издав победоносный крик,

заглянешь в зеркало украдкой,

а там — собака и старик,

поймёшь, что нет в отваге смысла,

уткнёшься в теплое, смятён,

но кто из вас кому приснился,

не прояснит и новый сон...

2

вернёшься дать воды овчарке

и в зеркало посмотришь впрок,

а там — на лошади-качалке

с мечом картонным юный бог,

забудешь, где ты и откуда,

кто в зеркале из вас, кто вне,

овчарка спит, ей снятся будда,

старик и мальчик на коне...

лене элтанг

1

пишет молочнику булочник: знаешь, анри,

жизнь обветшала, не просит и малой краюшки,

сил на полушку уже, и, куда не сверни,

всюду зима да земных сторожей колотушки,

видно, обнимемся скоро и, как ни крути,

вновь попируем у клёнов под сплетни сороки,

ты же, наверное, главный на млечном пути –

вот и подумай о булочной рядом дороге…

2

пишет молочник: мой добрый, мой славный рене,

дружба прочней естества и устойчивей к порче,

как же я рад прилетевшей сегодня ко мне

весточке этой по телепатической почте,

булочный домик с пекарней закончат вот-вот,

здешние клёны тенистей земных и просторней,

будем смотреть на течение медленных вод

и наблюдать за одной из всемирных историй…

посох, поводья, подводные корабли,

птицы железные, облачная плерома,

что ж, очутиться за тысячу ли

можно, не выходя из дома,

думал бо фу

тихо бо фу бормотал, убавляя свет,

ты далека, но память полна свеченьем,

сущее неделимо, и ближе нет

в мире двоих за чаем своим вечерним...

а когда Господь отодвинет лиру,

ты услышишь хлопанье всех дверей,

и звезду Полынь поведут по миру

семь её печальных поводырей,

и на небе маленькая прореха

разойдётся, воздух вбирая весь,

ибо кончилось время для человека,

для всего, чем был он и что он есть…

и та же ночь и та же кружка эля

над стойкой слева маленький эстамп

греми илья мели мели емеля

всё прах всё тлен всё пятистопный ямб

с моим земным небесное сшивая

хлопочет дождь светают зеркала

и ты стоишь и смотришь как живая

входи я знал что ты не умерла...

дождь лил и лил, лиловы были дни,

когда тебя оплакивали в вышних,

как будто став подобием родни,

или собрав причастных на девичник,

металось пламя черное в груди,

и тьма росла, и звуки мира глохли,

и смерть твоя стояла посреди

осенних вод, вся в пурпуре и охре,

и смерть твоя сочилась между строк,

и корчилась, и сладко ухмылялась,

что не сумел, не смог, не устерег,

что всё в сравненье с ней — тщета и малость,

дождь лил и лил, и словно вторил ей,

что всякое смешно обетованье,

что все слова в любом из словарей —

её земных имен чередованье,

а я твердил, что скоро им в закут,

что ты вот-вот, устав от их занудства,

шепнёшь: апрель, — и вишни зацветут,

шепнёшь: весна, — и пеночки вернутся,

пусть мы ничто и меньше, чем петит,

неотличимы от песка в пустыне,

но пеночка уже летит, летит,

летит назад из залетейской стыни…

в августе ночью столько на небе астр,

весь вертоград усыпан ими по край сетчатки,

спи, нас уже читали сегодня, нас

не занесли пока ещё в опечатки,

значит, не время чёрным твоим щеглам

смерть щебетать на аптечной кривой латыни,

спи, это звёзды катятся по щекам

белые, синие, красные, золотые…

***

человек который тебе говорит прощай

превращается постепенно хотя на глазах но не сразу

в колумбийский кофе французской обжарки в китайский чай

в стекленеющую на морозе фразу

в чёрную точку всасывающую как чёрная же дыра

жадная жедыра ненасытная жедыра выползшая на сушу

и болит болит где-то в области отнятого ребра

и свербит свербит и просится просится всё наружу...

***

прошла сквозь сон и время раскачала

на всех путях где не бывать весне

где пустота заводится сначала

в сердечной мышце а потом везде

где смерть на землю смотрит утомлённо

но не снимает лунного бельма

и каждый вечер призрак почтальона

в окошко машет призраком письма...

***

говори, говори со мною,

говори, даже если свет

обернётся такою тьмою,

из которой возврата нет.

говори, даже если губы

лубяная сведёт тоска.

полоумные лесорубы

ждут безумного лесника.

говори, говори дыханьем,

криком, шепотом, немотой,

яблонь розовым полыханьем,

горем, радостью, всей собой,

чтобы время не шло, а пело -

до предела, до той поры,

как вонзятся в глухое тело

милосердные топоры...

Андрей Инов, ИА "NEWS", 12.04.2034, 08.35

Вчера к микрорайону Долгово, прячущемуся в тени вековых лип, с утра потянулись люди: здесь был открыт крупнейший в городе парк отдыха, развлечений и шопинга "Какаду". Никто не чувствовал себя одиноко: тысячам горожан, как и мне, доставляли незабываемое удовольствие прогулки по аллеям парка от детских аттракционов к магазинам и ресторанам, пока приятный звон, похожий на мелодию музыкальной шкатулки, не возвестил, что до закрытия осталось пятнадцать минут. Разве заметишь всё за один раз? Усталые, но довольные посетители покидали парк, давая себе слово непременно вернуться туда в ближайшие выходные.

Прячущемуся здесь, одиноко —

мне, пока не заметишь

Снова медленный вдох, снова солнечный водоворот

снова счастья грибной холодок и кошачья повадка,

кто хотя бы на миг в эти долгие воды войдёт,

тот останется в них и навек пропадёт без остатка,

не одно, но и не разложимы на две до поры,

безымянные данности, кто мы и чьи мы, как мемы,

в этом новом предвременье, там, где с начала игры

даже сущности слиты и не различимы фонемы...

1

человек всматривается в окно,

за окном темно, начинается дождь,

человек думает: что за блажь, всё равно не придёшь, почему же дрожь,

почему же дрожь, отболело, и всё равно

почему же дрожь, отболело, и всё равно

человек думает: что за блажь, всё равно не придешь, почему же дрожь...

за окном темно, начинается дождь,

человек всматривается в окно...

2

напиши на открытке, на чеке из булочной, напиши

хотя бы слово, одно какое-нибудь, например, "привет",

пока не отняли карандаши, не отключили свет

последний белый, пока мерцает ещё в глуши

последний, белый пока мерцает ещё в глуши,

пока не отняли карандаши, не отключили свет,

хотя бы слово одно, какое-нибудь, например, "привет",

напиши на открытке, на чеке из булочной напиши...

3

снег засыпает улицы все, засыпает снег, засыпает сам

все тротуары, поребрики, всех обещаний хлам, встреч и прощаний хлам,

только и есть на свете, что тайный снег

снов этих синих, зелёных и карих всех

снов этих, синих, зелёных и карих, всех,

только и есть на свете, что тайный снег,

все тротуары, поребрики, всех обещаний хлам, встреч и прощаний хлам

снег засыпает, улицы все засыпает снег, засыпает сам

П. внимательно смотрит поверх очков,

спрашивает: почему, почему,

имея достаточно развитую поэтическую мускулатуру,

Вы рифмуете "мир" и "ты",

это ведь никуда,

никуда совершенно,

ни в какие ворота, мой друг...

Б. снимает очки,

протирает стёкла,

смотрит в сторону,

спрашивает: почему,

почему Вы рифмуете "ты" и "жизнь",

даже приготовишки на слух различают, что это не рифма,

увы...

Я отвечаю им: да вы только

на неё посмотрите,

хей-хо,

на неё посмотрите,

хей-хо,

и тогда они смотрят,

хей-хо,

на тебя они смотрят,

хей-хо,

на тебя они смотрят

и вместе с вопросами

растворяются в воздухе,

поражённые

точностью рифм.

покуда не истлела плоть

подобием тряпья,

со мною ты, любовь моя,

и ты, печаль моя.

покуда есть муки щепоть

и место для житья,

со мною ты, любовь моя,

и ты, печаль моя.

покуда тьме не обороть

небесного жнивья,

со мною ты, любовь моя,

и ты, печаль моя.

а там, где смертных ждёт Господь,

на кромке бытия,

со мною ты, любовь моя,

лишь ты, любовь моя…

***

И эта осень такая-сякая,

такая-сякая, да,

что мы друг в друга летим, сияя,

как в омут летит звезда.

И эта зима такая земная,

такая земная, да,

что мы друг в друге цветём, не зная

усталости и стыда.

И эта весна такая хмельная,

такая хмельная, да,

что мы друг друга поём, меняя

галактики и года.

И это лето такое цветное,

такое вот, боже мой,

что всё опять повторится весною,

и осенью, и зимой...

бессонница в венеции весной

неспешней римской и куда безбрежней,

здесь гондольер с улыбкой развесной

увозит в ночь останки жизни прежней,

здесь времени слоистая слюда

мерцает, словно знак благоволенья,

и мы парим друг в друге, как вода

парит в воде во время наводненья...

и пока на всех небесных, на всех земных

языках, на всех подземных и всех подводных,

за лишённых речи, за скромников и заик

океан бормочет об этом в полночных одах,

ты снимаешь платье, и в небе второй пилот,

о другой подумав, на землю глядит хмелея,

набегают волны, и вновь океан поёт

в честь святого варфоломея...

что оставят нам улочки эти —

сен-лазар, линуа, боже мой,

пару солнечных в сердце отметин,

да кораблик на сене льняной,

ухнет колокол глухо, как филин,

ты склонишься впотьмах надо мной,

виноград из небесных давилен

губы выкрасит в пурпур хмельной…

приливы, отливы, смешенье несхожих широт,

берёзы, и пальмы, и пинии в тесном соседстве,

ты с тихой улыбкой промолвишь: у здешних щедрот

такие тона, что от счастья сжимается сердце,

зелёные волны качают лиловый понтон,

кораблик бежит, веселея от лёгкого зюйда,

и что не случится сегодня – случится потом,

не с нами, так с кем-то, а с кем – не увидеть отсюда…

они оборачиваются и видят: осенний сад,

кувшин с молоком, простой деревянный стол,

и двое, которых уже не вернуть назад,

в обнимку бредущие в синий небесный дол,

они оборачиваются и видят: весенний сад,

стеклянные руки смерти, пустой кувшин,

и двое, которых уже не вернуть назад,

бредущие обок, земных не тревожа глин,

они оборачиваются и видят: небесный дол...

когда-нибудь мы выйдем на другой,

чужой и незнакомой остановке,

и поплывём над пылью и травой,

внезапной удивлённые сноровке,

и станет ночь, где звёздам нет числа,

и поведут нас по небесной бровке

проводники без тени и чела

и ангелы в глухой экипировке,

и мы войдём в необозримый зал,

как будто внутрь гигантского кристалла,

смотри,– ты скажешь,– всё, чем ты не стал,

смотри,– отвечу,– всё, чем ты мне стала,

как будто нас вселенная прочла

и странную устроила затею,

смотри,– ты скажешь,– вот и смерть прошла,

смотри,– отвечу,– вот и свет за нею,

здесь будут наши горести и сны,

здесь будут вёсны и печали наши,

и это всё положат на весы,

и покачнутся медленные чаши,

и чей-то голос, жолт и нарочит,

произнесёт вердикт за пылью млечной,

конечная,– водитель пробурчит,–

и мы, очнувшись, выйдем на конечной.

ввысь по холмам лазурным, по синим кручам,

млечной не убоявшись и той, что за ней, стерни,

в будущем больше прошлого, чем в текучем

нынешнем, орошающем эти дни,

мысль обретённая, маленькое цунами,

сущее опрокидывает, как грааль,

всё, что мы видим, видим не мы, а нами

всматривается в иную даль,

катятся звуки полыми валунами,

этот орган без клавиш, одна педаль,

всё, что мы слышим, слышим не мы, а нами

вслушивается в иную даль,

мнимое исчислимо, как на бирнаме,

подлинное ‒ вне меры, границ и вех,

всё, что мы любим, любим не мы, а нами

делится неделимым, одним на всех,

голову запрокинь без полей и скобок,

солнечный блик на коже, весенний спам,‒

всё, что возьмём с собой, как пойдём бок о бок

ввысь по лазурным кущам, по синим снам...

посмотри, во что превратило время

нашу радость, наши слова и лица,

опадает, пеплом и прелью вея,

но покуда длится,

где скворцы, щеглы, соловьи и славки,

синева, открытое счастью ложе,

говорили нам, что остатки сладки,

где остатки эти, и всё же, всё же

посмотри, во что превратила время

наша память, нет для неё причала,

позади бессмертье сияет, рея,

впереди − начало.

небо все выше выше всё дальше земля земля

мир стал сплошной прорехой не подберешь лоскут

температура времени падает до нуля

утром тебя разбудят но не спасут

встанешь и вновь умрёшь в эту жизнь в её

прелесть и персть что подымут как донный ил

люди и птицы ангелы и зверьё

боги и рыбы все кто тебя любил...