I

Тот, кто ехал так долго и так вдалеке,

просыпаясь, и вновь засыпая, и снясь

жизнью маленькой, тающей на языке

и вникающей в нас, как последняя сласть,

как открытая связь

от черты на руке

до звезды в широчайшей небесной реке —

II

тот и знает, как цель убывает в пути

и растёт накопленье бесценных примет,

как по узкому ходу в часах темноты

пробегает песком пересыпанный свет

и видения тысячи лет

из груди

выбегают, как воздух, и ждут впереди;

III

или некая книга во мраке цветном,

и сама — темнота, но удобна для глаз,

будто зренье, упавшее вместе с лучом,

наконец повзрослело, во тьме укрепясь,

и светясь,

пробегает над древним письмом,

как по праздничным свечкам на древе густом;

IV

или зимняя степь представлялась одной

занавешенной спальней из тёмных зеркал,

где стоит скарлатина над детской тоской,

чтобы лампу на западе взгляд отыскал —

как кристалл,

преломлённый в слезах и цветной.

И у лампы сидят за работой ночной;

V

или, словно лицо приподняв над листом,

вещество открывало им весь произвол:

ясно зрящие камни с бессмертным зрачком

освещали подземного дерева ствол —

чтобы каждый прочёл

о желанье своём —

но ни тайны, ни радости не было в нём.

VI

Было только молчанье и путь без конца.

Минералов и звёзд перерытый ларец

им наскучил давно. Как лицо без лица

их измучил в лицо им глядящий конец:

словно в груде колец

не нашарив кольца,

они шли уже прочь в окруженье конца.

VII

— О как сердце скучает, какая беда!

Ты, огонь положивший, как вещь меж вещей,

для чего меня вызвал и смотришь сюда?

Я не лучший из многого в бездне Твоей!

Пожалей

эту бедную жизнь! пожалей,

что она не любила себя никогда,

что звезда

нас несёт и несёт, как вода...

VIII

И они были там, где хотели всегда.

Едет путник по тёмной дороге,

не торопится, едет и едет.

- Спрашивай, конь, меня что хочешь,

всё спроси - я всё тебе отвечу.

Люди меня слушать не будут,

Бог и без рассказов знает.

Странное, странное дело,

почему огонь горит на свете,

почему мы полночи боимся

и бывает ли кто счастливым?

Я скажу, а ты не поверишь,

как люблю я ночь и дорогу,

как люблю я, что меня прогнали,

и что завтра опять прогонят.

Подойди, милосердное время,

выпей моей юности похмелье,

вытяни молодости жало

из горячей недавней ранки -

и я буду умней, чем другие!

Конь не говорит, а отвечает,

тянется долгая дорога.

И никто не бывает счастливым.

Но несчастных тоже немного.

Вo Францию два гренадера из русского плена брели.

В пыли их походное платье, и Франция тоже в пыли.

Не правда ли, странное дело? Вдруг жизнь оседает, как прах,

как снег на смоленских дорогах, как песок в аравийских степях.

И видно далёко, далёко, и небо виднее всего.

– Чего же Ты, Господи, хочешь, чего ждёшь от раба Твоего?

Над всем, чего мы захотели, гуляет какая-то плеть.

Глаза бы мои не глядели. Да велено, видно, глядеть.

И ладно. Чего не бывает над смирной и грубой землёй?

В какой высоте не играет кометы огонь роковой?

Вставай же, товарищ убогий! Солдатам валяться не след.

Мы выпьем за верность до гроба: за гробом неверности нет.

Памяти бабушки

Дарьи Семеновны Седаковой

– Пойдём, пойдём, моя радость,

пойдём с тобой по нашему саду,

поглядим, что сделалось на свете!

Подай ты мне, голубчик, руку,

принеси мою старую клюшку.

Пойдём, а то лето проходит.

Ничего, что я лежу в могиле, –

чего человек не забудет!

Из сада видно мелкую реку.

в реке видно каждую рыбу.

Холод мира

кто-нибудь согреет.

Мёртвое сердце

кто-нибудь поднимет.

Этих чудищ

кто-нибудь возьмёт за руку,

как ошалевшего ребёнка:

– Пойдём, я покажу тебе такое,

чего ты никогда не видел!

Памяти Сергея Морозова и Леонида Губанова

1

Ты становится вы,

вы все, они.

Над концами их, над самоубийством

долго ли нам стоять, слушая, как с долгим свистом

осени сокращаются дни?

2

Зима и старость глядят в лицо мне. Не по-людски

смелыми глазами глядят зима и старость:

нужно им испробовать, чтo там осталось,

на волчий зуб, на зуб уничтожающей тоски.

3

Поднимись, душа моя, встань,

Поздно, не поздно – речь

не наша, пусть её от других услышат.

Зима и старость белое слово пишут

в воздухе ещё жарком: пламя незримых свеч

4

в темноте ещё зримой; будущие следы

на снегу, до которого долго. Серёжа, Лёня,

помните, как земля ахнет на склоне,

увидав внизу

факел предзимней воды?

5

Со старым посохом я обхожу всё те

же нивы, как всегда несжатые, тайфуны

земляного моря, слабые водные струны,

от которых холмы раскатились, в высоте

6

повторяя звук родника, похожий на… да,

молоточки какие-то, из восточных. –

Или волосяные гребёнки во рту проточных

вод, из молчания выходящих сюда.

7

Из огня молчания в долгом огне

шелеста – бренчанья – полупенья

вниз глядит вода,

вниз идёт согбенная.

Обратясь ко мне,

кто-то говорит:

Есть ли что воды смиренней?

8

Что смиреннее воды? она

терпенья терпеливей, она, как имя Анна,

благодать, подающий нищий, все карманы

вывернувший перед любым желаньем дна.

9

Всякую вещь можно открыть, как дверь.

В занебесный, в подземный ход потайная дверца

есть в них.

Её нашарив, благодарящее сердце

вбежит – и замолчит на родине.

Мне теперь

10

кажется,

что ничто быстрей туда

не ведёт, чем эта, сады пустые,

растенья

луговые, лесные, уже не пьющие,

– чем усыпленье

обегающая бессонная вода

11

перед тем, как сделаться льдом, сделаться сном,

стать как веки, стать как верная кожа

засыпавшего в ласке, видящего себя вдвоём

дальше во сне…

Вещи, в саду своём

вы похожи на любовь – или она на вас похожа?

12

Поэт – это тот, кто может умереть

там, где жить – значит: дойти до смерти.

Остальные пусть дурят кого выйдет.

На пустом конверте

пусть рисуют свой обратный адрес.

Одолеть

13

вечное любознайство и похоть – по нам ли труд,

Муза, глядящая вымершими глазами

чудовищного коня, иссекшего водное пламя

из земли, на которой не живут

14

ни деревья, ни звери, ни птицы. Только вы,

тонкие тени. И вы, как ребёнок светловолосый,

собирающий стебли белёсой

святой

сухой

травы.

15

С этим-то звуком смотрят Старость, Зима и Твердь.

С этим свистом крылья по горячему следу

над государствами длинными, как сон,

трусливыми, как смерть,

нашу богиню несут –

Музу Победу.

Памяти Хлебникова

2

Бабочка летает и на небо

пишет скорописью высоты.

В малой мельничке лазурного оранжевого хлеба

мелко, мелко смелются

чьи-нибудь черты.

Милое желание сильнее

силы страстной и простой.

Так быстрей, быстрей! – ещё я разумею –

нежной тушью, непонятной высотой.

Начерти куда-нибудь три-четыре слова,

напиши кому-нибудь, кто там:

на коленях мы, и снова,

и сто тысяч снова

на земле небесной

мы лежим лицом к его ногам.

Потому что чудеса великолепней речи,

милость лучше, чем конец,

потому что бабочка летает на страну далече,

потому что милует отец.

Иоанну Павлу II

- Дождь идёт,

а говорят, что Бога нет! -

говорила старуха из наших мест,

няня Варя.

Те, кто говорили, что Бога нет,

ставят теперь свечи,

заказывают молебны.

остерегаются иноверных.

Няня Варя лежит на кладбище,

а дождь идёт,

великий, обильный, неоглядный,

идёт, идёт,

ни к кому не стучится.

Немощная,

совершенно немощная,

как ничто,

которого не касались творящие руки,

руки надежды,

на чей магнит

поднимается росток из чёрной пашни,

поднимается четверодневный Лазарь,

перевязанный по рукам и ногам

в своём сударе загробном,

в сударе мертвее смерти:

ничто,

совершенное ничто,

душа моя! молчи,

пока тебя это не коснулось.

Римские ласточки,

ласточки Авентина,

когда вы летите,

крепко зажмурившись

(о как давно я знаю,

что всё, что летит, ослепло

и поэтому птицы говорят: Господи!

как человек не может),

когда вы летите

неизвестно куда, неизвестно откуда

мимо апельсиновых веток и пиний...

беглец возвращается в родительский дом,

в старый и глубокий, как вода в колодце.

Нет, не всё пропадет,

не всё исчезнет.

Эта никчемность,

эта никому-не-нужность

это,

чего не узнают родная мать и невеста, –

это не исчезает.

Как хорошо наконец.

Как хорошо, что всё,

чего так хотят, так просят,

за что отдают

самое дорогое, –

что всё это, оказывается, совсем не нужно.

Не узнали – да и кто узнает?

Что осталось-то?

Язвы и кости.

Кости сухие, как в долине Иосафата.

2

Пруд говорит:

были бы у меня руки и голос,

как бы я любил тебя, как лелеял!

Люди, знаешь, жадны и всегда болеют

и рвут чужую одежду

себе на повязки.

Мне же ничего не нужно:

ведь нежность – это выздоровленье.

Положил бы я тебе руки на колени,

как комнатная зверушка,

и спускался сверху

голосом, как небо.

10

Велик рисовальщик, не знающий долга,

кроме долга играющей кисти:

и кисть его проникает в сердце гор,

проникает в счастье листьев,

одним ударом, одною кротостью,

восхищеньем, смущеньем одним

он проникает в само бессмертье –

и бессмертье играет с ним.

Но тот, кого покидает дух, от кого

отводят луч,

кто десятый раз на мутном месте

ищет чистый ключ,

кто выпал из руки чудес, но не скажет:

пусты чудеса! –

перед тем с почтением

склоняются небеса.

Франсуа Федье

Ты готов? –

улыбается этот ангел –

я спрашиваю, хотя знаю,

что ты несомненно готов:

ведь я говорю не кому-нибудь,

а тебе,

человеку, чьё сердце не переживёт измены

земному твоему Королю,

которого здесь всенародно венчали,

и другому Владыке,

Царю Небес, нашему Агнцу,

умирающему в надежде,

что ты меня снова услышишь;

снова и снова,

как каждый вечер

имя моё вызванивают колоколами

здесь, в земле превосходной пшеницы

и светлого винограда,

и колос и гроздь

вбирают мой звук –

но всё-таки,

в этом розовом искрошенном камне,

поднимая руку,

отбитую на мировой войне,

всё-таки позволь мне напомнить:

ты готов?

к мору, гладу, трусу, пожару,

нашествию иноплеменных, движимому на ны гневу?

Всё это, несомненно, важно, но я не об этом.

Нет, я не об этом обязан напомнить.

Не за этим меня посылали.

Я говорю:

ты

готов

к невероятному счастью?

«Не так даю, как мир даёт»,

не так:

всё, и сразу, и без размышлений,

без требований благодарности или отчёта:

всё, и сразу.

Быстрей, чем падает молния,

поразительней,

чем всё, что вы видели и слышали и можете вообразить,

прекрасней шума морского,

голоса многих вод,

сильней, чем смерть,

крепче, чем ад.

Всё и сразу.

И не кончится.

И никто не отнимет.